Гарь - Глеб Иосифович Пакулов

– Надо будет жердей под ноги настлать, – заговорил, разворачивая узел. – Тут тебе рубаха ладная, малонадёванная, да исподнее, да морщи из шкуры тюленьей, оне воду крепко держат, – посмотрел на печку. – Твои-то совсем скукожились, да и рваньё.

Аввакум принял подношение, поклонился Акишеву и убрал одёжку за спину на топчан.

– Спаси Бог, Фёдор, добрый ты человек, – поблагодарил, глядя на сотника подсвеченным снизу огоньком плошки печальными глазами.

– Носи на здоровье, – пожелал Акишев, мельком взглянув на ждущие ответа глаза протопопа.

– Сказывай, Фёдор, сказывай, брат, я на сердце своём видание твоё выцарапаю.

– Ну, ладно. – Сотник пристукнул кулаком по колену. – Прочел Елагин указ, ну и… Да я уж сказывал – руки посекли.

– Фёдор, – потребовал Аввакум. – Как оне казнь приняли? Не винились?

– Без сорому приняли, батько. Елагин всё бумагу совал подписать, а Лазарь отказывает, зовёт сотника в огонь с ним пойти, мол, кто не сгорит, у того вера правильная, а подпись – тьфу, и стереть можно. А Елагин смеётся: ты в Москве весь Святейший собор звал с собой в огонь на суд Божий, да не пошли. И я не дурень, не пойду: кто знат, чей ты человек. Ну и примотали к плахе, а руку правую к чурке сквозь долонь гвоздём приколотили, штоб не дёргалси, а там двое щипцами железными со рта язык вытянули и ножом отмахнули, третий палач в энто время топором тюкнул, я говорил тебе – по запястье. И тут явись чуду. – Акишев привстал и, глядя на Спаса, трижды перекрестился по-старому. – Народ-то смотрит на руку, что осталась гвоздём к чурке прибитая, а она лежит и кажет два перста. Людишки в страхе кто куда, а кто и на колени, да и охрана шарахнулась. Тогда взревел Елагин для порядку, а на ладонь тряпицу накинул. И продолжили палачи, дело-то им привычное, одно – тряслись, аж зубы клацкали, но быстро управились: Фёдору на руке один большой палец оставили, Епифанию половину пальцев.

Акишев поднялся, постоял над сникшим Аввакумом.

– Ну, я пойду, батюшко, – как бы оправдываясь за сказанное, попросился он. – Наговорил тут, пойду… Што? Што ты шепчешь, батя?

Протопоп и головы не поднял, проговорил внятно:

– Нету правды у человеков, надо ждать Божьего откровения и суда Его.

Время то спешит куда-то, то еле переплетает ногами. Худо-бедно раны у братии пустозерской подзатянулись, зарубцевались культяпы, и Епифаний продолжал, как и прежде, делать крестики деревянные, прятать в них послания: приноровился старец, ловко орудовал ножом-клепиком, сжимая его огрызками пальцев. И Фёдор с Лазарем понаторели писать левой рукой грамотки.

Что письма Аввакума с соузниками регулярно в крестиках и в древках бердышей уходят в Москву, в общины старообрядцев, воевода Иван Неёлов знал, но ничего не предпринимал, дабы заставить умолкнуть арестантов. Сотник Акишев, стрелец Парфён и еще несколько служивых старой веры тоже охотно пускались в дальний путь, и не только по казённой надобности, а Парфён умудрился с письмами Аввакума дважды пробраться в осаждённую царскими войсками соловецкую обитель. Писали много, и сами получали известия. Узнали, что самая богатая в державстве вдова и Верховая боярыня царицы Федосья Морозова – истая богомолица старой веры – за гневный отказ принять никонианство и за не менее дерзкий отказ присутствовать на новой свадьбе Алексея Михайловича с Нарышкиной была посажена с сестрой Евдокией, женой князя Урусова, в яму во дворе Боровского монастыря, где и скончалась в муках.

Горько оплакивал их Аввакум, как и прежде усопшего отца своего духовного инока Григория, в миру Ивана Неронова. Долго не писал, не тревожил царя письмами, а тут и решил написать последнее:

«Царь-государь Алексей Михайлович, поведаю тебе о чудесах Господних. Я не солгу, не хочу стати с ложью на Страшном суде с тобою перед лицом Всевышнего. Того ради скажу о Суде, потому как мнится мне, помру скоро – так-то ты утомил меня, што и житии дольше не радуюсь. Послушай, державный, побеседую тебе, яко лицом к лицу.

В нынешнем году в Великий пост изнемог я и уж отчаялся быти живу, лёжа на одре своем и чтуша на память святое Евангелие, а се вижу – госпожа Богородица из облака явилась мне, потом и Христос со многими силами небесными, и говорит: «Укрепись, Аввакум, я с тобою». И отыде от меня ласково. И вот стал распространятися язык мой и стал велик зело, потом и руки стали велики и ноги, и стал я весь широк и пространен под небесами и по всей земле распространился, а потом Бог вместил в меня небо и всю землю и всё живое на ней. Видишь ли, самодержавне? Ты володеешь на свободе одной русскою землёю, а мне Сын Божий покорил за темничное сидение и небо и землю. Ты от здешнего своего царства в вечный дом свой пошедше возьмёшь токмо гроб и саван, я же, присуждением твоим, не сподоблюся савана и гроба, но кости мои наги псами и птицами небесными растерзаны будут и во всей земле растасканы. Так-то добро и любезно мне на земле лежати светом одеянну и небом прикрыту быти: земля моя, небо моё, свет мой и всю тварь Бог мне дал за мучения от тебя, за тюрьмы подземные.

И возрадовался я в яме сырой и вонючей сидя, что недолго уж нам с братией терпеть от тёмныя власти твои – оттужим и полетим на Сретенье к Отцу-Свету. Чаешь, занемог Господь? Несть и несть! Тот же Бог в силе Своей всегда и ныне и присно и во веки веком. Аминь».

После многих лет осады пал, предательством унижен, богатырский монастырь Соловецкий. Много сот монахов и крестьян приняли смерть на стенах его, были зарублены на льду, повешены и всяко-разно спущены в проруби, не приняв отступничества от веры благочестивых святых отцов земли русской. Под стенами обители лёд набух кровью, и в ужасе от содеянного отбежали от мёртвой цитадели, сами яко нежити, войска царёвы: темна и глуха лежала припорошенная снежным покровом небесным поруганная обитель – ни пения молитвенного, ни звона колокольного, только расхаживали враскачку, волоча крылья по красному, зализанному позёмками льду обожравшиеся черные вороны, каркали с надсадой, не в силах подняться на крыло, да белыми ночьми над монастырем тихо сиял жемчужный нимб.

В неделю Страшного суда, в день Игнатия Богоносца, после падения Соловков и батыевой расправы над их защитниками, Алексей Михайлович почувствовал себя совсем худо. Он и ранее прихварывал и почти не передвигался без посторонней помощи на отёчных ногах и уже