Алексей Толстой - Собрание сочинений (Том 2) (-)

- Ради бога, ничего не говори папе. Сейчас же поезжай в Милое или в город... куда хочешь... - На минуту голос ее оборвался. - Увидишь его, не говори, что я послала... Ах, все равно - скажи, что хочешь... Только бы не мучил он больше меня.

Кондратий ушел. Катенька сидела на кровати, глядя, как солнце сквозь листву положило отблески на старый паркет. В саду, за раскрытым окном, свистела иволга, грустил голубь, чирикали воробьи, сад был еще в росе, пышный и зеленый. В комнате о верхнее звено окна, не догадываясь опуститься ниже, билась глупая муха. Мухе казалось, должно быть, что голубое небо за ее носом, скользящим по стеклу, и деревья, и белые, как цветы, бабочки, и птицы, и роса - только сон, куда проникнуть можно, лишь забившись головой до смерти.

- Как надоела муха! - сказала Катенька, соскользнула с постели и, полотенцем ударяя по стеклу, выгнала муху в сад, потом заложила руки за спину и принялась ходить.

В ее памяти прошел весь этот тяжелый, страстный год жизни. Все было безотрадно. Но сейчас ни безнадежности, ни боли не чувствовала она, вспоминая. Словно все, что было, завершилось и отошло в туман, в сладкую печаль. Осталось чувство свободы и той необъяснимой радости, которая бывает еще у очень молодых, сильных и страстных людей.

Катенька крепко провела ладонями по лицу и по глазам, встряхнула головой и вдруг с необычайной ясностью заглянула в самую глубь души.

А заглянув, забылась, нежно усмехнулась, ясная и свежая.

- Ну, что же, - проговорила она. - Я готова.

4

В Милом вся прислуга княжеского дома собралась на кухне, слушая, как лакей Василий рассказывал о его сиятельстве князе, неожиданно прибывшем этой ночью неизвестно откуда.

- Вижу я, - бродяжка лезет в дом, я ему: куда, небритая морда? А он кланяется: "Здравствуй, говорит, Василий. Ну, что у нас - все благополучно?" Обмер я - вижу, он. А на нем одежда хуже, как у нашего пастуха Ефимки. Ну-с, повел я его наверх, в спальню, Он на кресло показывает: "Здесь, спрашивает, барыня сидела?" - "Сидела, отвечаю, везде сидела". А он на кресло глядит, будто оно - баба. Я едва со смеху не лопнул. "Теперь, говорит, уйди, я сам справлюсь, да приготовь ванную". А я в щель вижу - вот до чего он дошел: лег на барынину кровать и подушки обнимает. Наголодался. Общипали его в городе разные мадамки, Сейчас спит, суток двое проспит, если не будить. Да-с, жил я на многих местах, а таких чудес -не видал.

Василий одернул- жилет с двумя цепочками, достал княжеский (дареный), портсигар, закурил и завернул ногу за ногу,

- Как он теперь с княгиней разделается - не знаю. Очень будет ему трудно. Большие будут чудеса.

На кухне всех грызло любопытство. Прибегали и из людской слушать Василия. А князь все спал. И вдруг с черного хода появился Кондратий, в пыли, хмурый, и спросил отрывисто:

- Князь приехал?

- Приехать-то он приехал, - ответил Василий, - да будить не приказано.

- Ну нет, придется разбудить.

Кондратию пришлось долго покашливать около двери в спальню, постукивать пальцем. Наконец князь проговорил спросонок:

- Что? Встаю, да, да... - И, должно быть, долго сидел на постели, приходил в себя, потом иным уже голосом сказал: - Войдите.

Кондратий, поджав губы, вошел. Алексей Петрович несколько минут смотрел на него, соскочил с постели, подбежал, усадил его на стул и так побледнел, так затрясся, что старый слуга забыл все обидные слова, какими хотел попотчевать его сиятельство, отвернулся, пожевал ртом и сказал только:

- Княгиня приказали спросить о здоровье. Сами они едва по зиме не померли. А вас видеть не желают нипочем.

- Кондратий, она сама тебя послала? - Князь схватил его за руку.

- А вы сами понимайте. Мне нечего вам отвечать, когда поступили бесчестно. Приказано спросить о здоровье и больше ничего.

Князь долго молчал. Потом, облокотясь о столик, заплакал. Сердце перевернулось у Кондратия, но он все-таки сдержался.

- Вот, все-с. - И попятился к двери.

- Не уходи, подожди, - проговорил князь, потянувшись через столик, - я напишу.

И он, брызгая ржавым пером, -принялся писать дрожащими буквами:

"Милая Катя... (он зачеркнул). Я ничего не прошу у вас и не смею... Но вы одна во всем свете, кого я люблю. У меня был спутник, он теперь в тюрьме, он научил меня любить... Когда я думаю о вас - душа наполняется светом, радостью и таким счастьем, какого я никогда не знал... Я понимаю, что не смею видеть вас... Все же - простите меня... Если вы можете простить... я приду на коленях..."

5

К вечеру в Волково приехал Цурюпа (он частенько стал наезжать за это лето), прошел прямо в кабинет к Александру Вадимычу и, ужасно возмущенный, стал рассказывать о князе. Но Волков обрезал гостя:

- Знаю все-с, считаю большим несчастьем и сам даже поседел, а о стрикулисте прошу мне больше не напоминать-с. - И, подойдя к окну, перевел разговор на сельское хозяйство.

В это время на двор въехал Кондратий на двуколке. "Куда это старый хрен мотался?" - подумал Волков и, перегнувшись через подоконник, закричал:

- Ты откуда?

Кондратий покачал головой и, подъехав к окну, объяснил, что привез письмо для барыни. "Угу!" - сказал Волков и, закрыв окно, пошел к дочери.

Цурюпа впал в необыкновенное волнение, догадываясь, что письмо от князя.

Но не прошло и минуты, как вбежал Волков, тяжело дыша, красный и свирепый.

- Чернил нет! - закричал он, толкая чернильницу. - Куда карандаш завалился? - И, схватив быстро подсунутый карандаш, с размаху написал: "М. Г." - на том листе бумаги, где на оборотной стороне год назад были нарисованы заяц, лиса, волк и собачки, потом откинулся в кресло и отер пот.

Цурюпа спросил осторожно:

- Что случилось? Посвятите меня, не могу ли помочь?

- Ведь это наглость! - заорал Александр Вадимыч. - Нет, я отвечу. Вот пошлый человек! "М. Г., не нахожу слов объяснить столь дерзкий поступок", написал он. - Понимаете ли, просит извинения, письмецо прислал, будто ничего не случилось! Вот я отвечу: "Моя дочь не горничная, чтобы ей посылать записки. Не угодно ли вам действительно на. коленях (он подчеркнул) прийти и всенижайше под ее окном просить прощения..."

- О, не слишком ли резко? - сказал Цурюпа, с моноклем в прыгающем глазу, читая через плечо Волкова. - Хотя таких нечутких людей не проймешь иначе. Я бы посоветовал передать дело адвокату. А что с Екатериной Александровной? Расстроена она?

- Что! - заорал еще шибче Волков. - Плачет конечно. Да вам-то какое дело? Убирайтесь отсюда ко всем чертям!

Но Катенька не плакала. Ожидая, когда вернется Кондратий, она то стояла у окна, сжимая руки, то садилась в глубокое кресло, брала книгу и читала все одну и ту же фразу: "Тогда Юрий, полный благородного гнева, поднялся во весь рост свой и воскликнул: - Никогда в жизни". Откладывала книгу и повторяла про себя: "Нужно быть твердой, нужно быть твердой". А мысли уже летели далеко, и опять она видела электрический шар, под ним на мокром асфальте жалкого человека я его глаза - огромные, безумные, темные... Катенька закрывала ладонью лицо, поднималась и опять ходила, брала книгу, читала: "Тогда Юрий, полный благородного гнева..." Боже мой, боже мой, а Кондратий все не ехал, и день тянулся, как год.

Наконец по коридору раздались грузные шаги отца, дверь с треском распахнулась, и вошли Кондратий и Александр Вадимыч с письмом.

Катенька побледнела как полотно, сжала губы. Отец разорвал конверт и сунул ей листик. Она медленно стала читать. И, не дочитав еще до конца, поняла все, что чувствовал князь, когда царапал эти жалостные каракули. На душе у нее стало тихо и торжественно. Она передала письмо отцу. Он быстро пробежал его и спросил пересмякшим от волнения голосом:

- Сама ответишь?

- Не знаю. Как хочешь. Все равно...

- Ну, тогда я отвечу, - рявкнул Александр Вадимыч. - Я ему отвечу... Пускай на коленках ползет-Хвалится - на коленках приползти... Ползи!

- Его сиятельство не в себе-с, - осторожно вставил слово Кондратий. Они весьма расстроены.

- Молчать!.. Я сам знаю, что делать! - заревел Александр Вадимыч, сунул письмо князя в штаны н выбежал из комнаты...

Катенька крикнула:

- Папа, нет, я сама... Подождите! - И побежала было к двери, но остановилась, опустила руки. - Все равно, Кондратий, пусть будет что будет.

- Приползут, на коленях за тобой приползут, - сказал Кондратий. - Они в таком состоянии, что приползут-с.

Письмо отправили князю на другой день, чуть свет. Катенька знала, что написал отец, но сердце ее было спокойно и ясно.

6

С утра поползли серые, как дым, облака на Волкове, от хлебов и травы шел густой запах, вертелись по дорогам столбы, уходя за гору, погромыхивал гром, поблескивало, а дождь все еще не капал, собираясь, должно быть, сразу окатить крышу, и сад, и поля теплым ливнем.

В мезонинном окне барского дома над крыльцом, за ветками березы, сидел Александр Вадимыч с подзорной трубкой и, закрыв один глаз, глядел на дорогу.