Степан Злобин - Остров Буян

— Постой, дворянин, погоди! Искрою твою шкуру в лоскутья, проклятая стерва! — орал Иванка. — Чертов сын, ты ведь крест целовал! Старика убил, гадина, падаль, собачье дерьмо, изменщик!

Сотня товарищей мчалась рядом с Иванкой, но он их не видел, считая, что он один по полю гонит дворян.

Острожек Хованского остался далеко позади, Иванка позабыл о нем.

В пылу скачки мелькнуло лицо Кузи.

В туче пыли выплыл и скрылся Уланка, лицо его было покрыто кровью, казалось — с него сорвана вся кожа. Он гнался за одним из дворян, потрясая саблей, невнятно и дико крича и, словно пот за работой в кузне, привычным движением стирая рукавом с лица кровь.

Мясник Леванисов промчался, обгоняя Уланку, с поднятой палицей и обрушил ее на железный шлем московского дворянина. Курносый стрелец Костя Волосяник весело крикнул:

— Иванка, держись! — и несколько мгновений скакал с ним рядом… Потом, объезжая куст, Иванка его потерял из виду. Конь перескакивал через тела упавших людей. Изменники-дворяне спасались бегством. Вот они повернули к Великой, надеясь уйти вплавь, но полсотни посадских перехватили им путь к отступлению.

Когда Иванка примчался к берегу, здесь псковитяне, прижав к воде, окружили пяток оставшихся в живых псковских изменников и, обезоружив, уже вязали их к седлам.

Далеко позади, возле города, еще грохотали пушки, между кустарниками вдали мелькали всадники, еще продолжалась битва, палили пищали, стелился дым от сожженного острожка, а тут у реки все стихло. Дворян крутили деловито, без криков, с сознаньем победы и справедливого возмездия за измену.

Двое стрельцов вязали к седлу Сумороцкого. Уланка с лицом и бородой, залитыми кровью, подскакал к нему и ткнул кулаком в скулу.

— Эй, не балуй! Расправа им впереди! — сурово крикнул один из стрельцов.

Тогда Уланка, словно впервые почуяв боль, зажал обеими руками лицо и, забежав по колено в воду, стал мыться. Вода рядом с ним покраснела. Иванка снял шапку и рукавом, как Уланка, вытер лицо. Речная прохлада коснулась темени и шевельнула мокрые от пота волосы…

Когда конный отряд, пленивший изменников, возвращался в Завеличье, последние разбитые остатки москвичей, отстреливаясь, отходили в лес, в сторону литовского рубежа.

Иванка объехал убитую лошадь, из брюха которой расползлась на траву сизо-красная масса кишок. Сзади Иванки, прижав к лицу шапку, ехал Уланка. Повод его коня был зацеплен за левую ногу Иванки.

Убитые псковитяне и москвичи валялись в кустах и в траве, обезглавленные, искалеченные, покрытые кровью. Некоторые из казавшихся мертвыми приподнимались и начинали кричать вслед отряду. Тотчас кто-нибудь возвращался и подбирал страдальца.

Выстрелы слышались реже.

Псковитяне возвращались с поля победителями, но эта победа была для города тяжелее, чем прошлое поражение: в бою пал стрелецкий начальник Максим Яга, пал Пахомий, с триста человек псковитян было побито и около трех десятков раненых насильно утащено в плен отходящими в лес дворянами и стрельцами Хованского…

Во Всегородней избе собрались немногие выборные: кое-кто из середних, несколько меньших и стрельцов. Дом был окружен стрельцами, и в него никого не пускали. Заседланные кони стояли у крыльца. Покрытые пылью и кровью, они трясли головами, взмахивали хвостами, сгоняя надоедливых мух. Палило июльское солнце, но вокруг избы, несмотря на зной, без сполошного зова собрался народ. Это был не обычный всегородний сход. В этот раз ни больших посадских, ни служилых дворян не было видно. Меньшие посадские, молодые стрельцы и казаки собрались огромной толпою у Всегородней и залезали на соседние стены и кровли, чтобы заглянуть в ее окна…

С руками, скрученными назад, сидели на длинных лавках десять человек уцелевших в бою изменников и тех из дворян, кто был ранее уличен в переписке с Хованским. Они слышали крики и гул на площади и со страхом ждали суда и возмездия.

— Мерзко глядеть на вас, — произнес Коза, — крест целовали, свои головы спасая, а сами измену деяли, змеи-змеищи!

— Не лайся, стрелец, — остановил Сумороцкий, — крест целовали государю прежде. А для того мочно ворам крест целовать, чтобы старую клятву блюсти. То бог простит.

— Латинец ты! — тонким старческим голосом крикнул поп Яков. — Еретик! Латинцы поганые так-то судят!

Поп вскочил с лавки и восклицал, яростно указуя в пол пальцем.

— А ты вор. Кой ты поп! Как ты мочен был крестное целование разрешить! — возразил Сумороцкий.

— Ладно, батя, судачить с ними, — остановил попа Прохор Коза.

— Сказывай, дворянин, — обратился он к Сумороцкому, — в табор к Хованскому изменные письма слал ли и письма те были про что?

Хлебник во время допроса сидел у стола, опустив на руки голову, и молчал, словно его не было в горнице. Он был удручен дворянской изменой больше других. Мошницын занимался делами ямскими, судебными, хлебными, только изредка вмешиваясь в ратные. Гаврила же сам руководил всеми ратными замыслами. Ненадолго отступился, и вот…

«Если бы не покинул я Земской избы, то б не сгубили столько людей», — думал он.

Перед глазами его была гора мертвецов, порубленных саблями, поколотых копьями, пострелянных и измятых конями…

Занятый своими мыслями, хлебник не слушал допроса, который вели кузнец и Прохор Коза.

— Ты ли других дворян подбивал к измене? — услыхал он вопрос Мошницына.

— Я что тебе за ответчик! У каждого свой язык! — нагло сказал Сумороцкий.

— Отвечай ты, падаль! — внезапно вскочив, гаркнул Гаврила. — Со всегородним старостой говоришь, собака: поклоны бей!..

Он подскочил к дворянину.

Сумороцкий вздрогнул от неожиданности, но тотчас же усмехнулся.

— Ты што, воевода, в обиде, что ль, на меня? — спросил он.

Тогда Гаврила сгреб со стола кувшин с квасом и с размаху хватил им по голове дворянина.

Глиняный кувшин раскололся. Дворянин отшатнулся к стене и бессильно сидел с искаженным болью, побелевшим и мокрым от кваса лицом. Все кругом замолчали.

— Квасу не пожалел! — сдавленным голосом, через силу сказал в тишине Сумороцкий.

— Опять жартуешь!.. — крикнул Гаврила в злобе. — Жартуешь, мертвец! — Он схватил изменника за ворот и, встряхнув, треснул его головой о стену. Голова безвольно мотнулась и упала на грудь. Хлебник, не помня себя, ткнул кулаком в лицо и швырнул Сумороцкого на пол. Стоя среди горницы, он оглядел остальных дворян. Все сидели, притихнув и опустив глаза, и только Всеславин встретился взглядом с Гаврилой… Хлебник шагнул к нему и ударил его ногой в грудь… Тот со стоном обвис, как мертвый. Тогда Коза взял сзади Гаврилу за плечи.

— Буде, — сказал он, — угомонись, окаянный! Какой то расспрос?!

— Дворянское дело — расспрос!.. Вешать их всех! — тяжело дыша, проворчал хлебник. Он дрожал; глаза его напились кровью, и под усами губы казались синими.

— Сядь, Гаврила, — взволнованно сказал летописец. — Все надо рядом вершить. Как без расспроса! Надо ж измену вызнать!..

— Ладно, спрошайте. Больше не стану… — пообещал хлебник, но вдруг повернулся к дворянам: — А вы, дерьмо, смотрите — без жарту!.. Не то я…

Он не закончил фразы и вдруг вышел вон из горницы, хлопнув дверью…

Двое стрельцов подняли с пола Сумороцкого, полой его же одежды стерев ему кровь с лица.

Томила хотел продолжать расспрос по обычаю и велел приготовить бумагу для расспросных листов, но раздался в окна стук с площади. Захарка выглянул.

— Подьячий, скажи там старостам — чего волков держать в избе? — крикнули с площади. — Пусть ведут на дощан да при всем народе расспросят.

— На дощан!

— При народе! — согласным кличем отозвалась площадь.

— Захар, покличь-ка стрельцов, — приказал Мошницын. Стрельцы толпой вошли с крыльца в горницу.

— На каждого дворянина по два стрельца. Беречь изменников — не разодрали бы их, пока к дощанам доберутся, — указал Прохор Коза.

Связанных дворян подняли с лавок. Столкнувшись под низким потолком, брякнули два лезвия стрелецких протазанов, лязгнули обнажаемые сабли десятников, и длинное шествие потянулось из дверей Земской избы на залитую солнцем площадь.

Народ стоял сплошным морем от Рыбницкой башни до самых ворот Всегородней избы.

— Дорогу! — крикнул стрелецкий пятидесятник, и любопытные расступились, образуя по каждую сторону живую плотную стену, пышущую жарким дыханием и обильным потом.

— Ведут, ведут! — пронеслось по площади.

Вся толпа колыхнулась приливом к Земской избе.

— Не смеют и в очи народу глянуть — ишь, в землю уткнулись! — заметил кто-то в толпе, указав на дворян.

— Эй, стрельцы, покололи бы их тут.

— Каб не стрельцы, я б им сам вырвал зерки!

— Таких на огне палить, мучить надобно, чтобы легче народу стало!..