Шла по берегу подёнка - Константин Рудольфович Зарубин
После обеда познакомились с великолепной шестёркой, добравшейся до Риги. Три будущих МА по финансовой математике из Тарту, один информатик из Варшавы, тоже МА, одна аспирантка-экономист из Вильнюса и таинственный юноша Михаил из питерской Техноложки, на вопрос о своей программе и специальности ответивший то ли уклончиво, то ли английский у него ещё хуже, чем кажется.
Зане сказала им приветственную речь. В речи ни словом не помянула ни Стрида, ни Лелуша, ни оптимизацию как таковую. Получилось, что будет у нас милый расплывчатый летний курсик “избранной прикладной комбинаторики”, что бы это ни значило. Ну, ОК, главное, студенты это съели. Может, право начальство. Может, им всё едино.
Клявиньш сегодня не появлялся, сказался больным. В начале четвёртого, как только кончились знакомства-приветствия, я удрал на электричку. Выпил пакет кефира в вагоне, заел пирожком. С платформы сразу побежал на пляж. Было жарко сегодня, народу много, даже возле устья постоянно тусовался кто-нибудь.
Сидел в кустах, читал, думал всякую чушь до начала девятого.
Кира пришла. Пришла. В 20:12. Не сразу её окликнул. Молча глазел минуты три из кустов. Любовался и наблюдал одновременно, сталкер несчастный. Она шла босиком, с тапками в руке, как позавчера. Платье (зачёркнуто) Сарафан сегодня был чуть-чуть ниже колен, тускло-синий, из джинсовой ткани, с двумя большими пуговицами на спине, где лямки сходятся. Пуговицы, похоже, декоративные, как и желтоватый верёвочный пояс на талии. Шла она по кромке прибоя, неторопливо, не отрывая глаз от моря. Всё как в пошлейшей романтической комедии. Только по-настоящему. И ничего ты с этим не поделаешь, Лобач.
Остановилась, немножко не дойдя до устья. Метрах в сорока от меня. Застыла лицом к чайкам.
Я встал, пошёл к ней, запихивая книгу в портфель. Пока шёл, поздоровался с двумя пожилыми женщинами в плетёных шляпах. Они уже насмотрелись на чаек, уже развернулись и уходили, оставляя меня вдвоём с Кирой, и я их в то мгновение страшно любил за это. Заулыбался, сказал “Лабвакар!” Они ответили тем же, а Кира обернулась на голоса, заметила меня. Так и смотрела, пока я подходил.
Поздоровался первым: “Добрый вечер, Кира”. Она покачала головой: “Добрый вечер. И вы меня Кирой зовёте”. Мне точно не послышалось. Она слово в слово повторила субботнюю свою реплику: “И вы меня Кирой зовёте”. Даже интонация, кажется, была та же.
Я: “Простите. Я не знаю, как ещё вас называть. Вы мне представились Кирой в прошлом году”. Она за своё: “Простите, но, во-первых, я не могла вам представиться в прошлом году. Мы с вами не знакомы. А во-вторых, девушка, которую вы встретили здесь в прошлом году, тоже не представлялась. Она просто сказала, что другие люди называют её Кирой”.
Это правда. Не уверен в собственной памяти, но кажется, это правда. Она действительно в прошлом году сказала что-то вроде “меня называют Кирой”. И она помнит это. При этом продолжает ломать комедию. Твердить, что не знакома со мной.
Я подыграл: “Вы правы. Бог с ним, с прошлым. Скажите, как вас зовут сегодня, и я буду вас так называть”. Она улыбнулась. “Пустяки. Можете называть меня Кирой, если хотите”. Пошевелила рукой, словно пытаясь стряхнуть с запястья свой белый браслет. Видимо, потому что лямка сарафана сползала на плечо. Этот жест не помог, лямка не сдвинулась обратно. Тогда она согнула руку и поправила лямку большим пальцем.
Сижу и без конца вспоминаю эту лямку поправленную. Это поправление лямки. Оно, видимо, из тех мелочей, которые переключают регистр в голове. Безвозвратно. Как Надино колено в театре Комиссаржевской на втором курсе. Год с Надей уже были знакомы, на спектакль пришли всемером. Типичный культпоход бедных студентов из провинции, минимум сексуального подтекста. Отчётливо помню, как стояли, болтали в фойе перед первым актом, я смотрел на Надю и думал отрешённо, что миловидная, умная, ни с кем не встречается, грудь обтянута свитером. Но не хватает чего-то. Во мне не хватает чего-то. А после антракта она задержалась. Пришла, когда свет уже погас, мы уже сидели. Стала протискиваться на своё место и по пути задела коленом моё колено. Гляжу на неё снизу вверх, она на меня сверху вниз, полумрак, театральные голоса со сцены, на колене колготки зимние, с геометрическим узором. Чёрные ромбики, белые ромбики. Над коленом серая юбка, в которой Надя ходила безвылазно, потому что была из самых безденежных, а у соседок в общаге совсем другие габариты были.
Одно прикосновение. Одно. Доля секунды. Словно рубильник дёрнули. Всё второе действие, всю зиму потом так хотел её, что потерял способность с ней нормально разговаривать».
***
— Офигеть, — пробормотал я.
Я смутно помнил тот поход в Комиссаржевку. Точнее, помнил, что с нами была Надя Воробьёва и какие-то ещё девчонки из моей общаги. Остальные подробности давно стёрлись. Гловацкого мы тогда смотрели пьесу? Или про японское самоубийство на Острове Небесных Сетей? И разве на втором курсе? Я думал, на первом.
Одно я знал наверняка: мне Сашка так и не рассказал про свой дёрнутый рубильник. Мало того, что не рассказал. Помотал головой и промямлил «да неее, теоретически только», когда я той зимой спросил в лоб, нравится ли ему Надя.
Несколько минут я не мог читать дальше. Смотрел в темноту на веранде, удивляясь. Я не ожидал от себя такого. Не ожидал, что ребяческая обида дотянется до меня через восемнадцать лет. Дотянется и кольнёт.
Кроме обиды была горечь. Сашка ювелирно описал Надю Воробьёву: миловидная, умная, безденежная. Отличница педвуза, дочь пожилой матери-одиночки, обречённая экономить на одежде, вернуться после выпуска в свой райцентр и выйти замуж за доступное лицо мужского пола, с которым, в лучшем случае, не о чем разговаривать. Про худшие случаи я даже думать не хочу.
Собственно, так всё и случилось. Надя Воробьёва вернулась в Подпорожье. Вышла замуж, родила, развелась, похоронила мать, живёт одна с сыном. Работает учительницей химии и биологии. Если верить фотографиям, всё это по ней видно.
Но от того, что случилось, бывает гадко, а не горько. Горько, особенно если до рези в горле, бывает от того, что не случилось.
— Ну что за хрень, Лобач? — спросил я у веранды. — Ну чё ты не сказал про её колено?
Он должен был, обязан был сказать. Потому что у Нади в
