Ничего, кроме нас - Дуглас Кеннеди

Бог, мне даже хотелось пожить десять дней в большом городе, походить по музеям, театрам и джаз-клубам. Но я побаивалась, как бы не спровоцировать откат к тому состоянию оглушенности, в котором оказалась прошлым летом. На очередном приеме у доктора Джеллхорн я поделилась своими опасениями и сказала, что пока боюсь выходить за пределы тихого и безопасного Берлингтона. Ее ответ был по-медицински прямым:

— Нью-Йорк подождет, успеется. Оставайся здесь, пока не почувствуешь, что готова отправиться куда-нибудь еще.

Я так и поступила. Берлингтон меня устраивал. Небольшой населенный пункт, но уровень культуры и шансы найти интересных, интеллектуальных собеседников были достаточно высоки, чтобы воспринимать его как город. Мне нравилось озеро. Нравилась близость гор. Мне нравились местные левые политики, стремление создать настоящую социал-демократию и тот факт, что даже республиканцы в этом штате верили в общее благо. А еще мне нравилось, что рядом со мной нет никого из близких, кого я могла бы напугать.

Все так и было, пока однажды ночью, незадолго до полуночи, не зазвонил телефон. Я уже была в постели и ждала, пока подействует снотворное, поэтому проигнорировала первую серию звонков. В конце концов они прекратились… но через пару минут возобновились. На этот раз у меня не было выбора, пришлось встать и, пошатываясь, подойти к телефону, висевшему на стене моей мини-кухоньки. Не успев поднести трубку к уху, я издали услышала голос матери:

— Я знаю, что ты там. Почему не сняла трубку в первый раз?

— Потому что я уже легла. Поздно уже. А почему ты звонишь в такое время?

— Потому что я сейчас в своей новой квартире на Манхэттене.

— Где?

— В своей новой квартире. Угол Семьдесят четвертой улицы и Третьей авеню.

— И давно ты там живешь? — спросила я, неуверенная, что правильно расслышала.

— Почти тридцать шесть часов. Я вчера уехала из дому.

— Почему?

— А как ты думаешь? Я наконец приняла окончательное решение расторгнуть брак. Мне потребовалось на это всего каких-то двадцать девять лет. И вот я снова одинокая женщина.

Глава двадцать вторая

Квартира, которую сняла мама, находилась напротив знаменитого «Джей Джи Мелон», бара для знакомств. Мама обратила на это мое внимание, когда в выходные я приехала к ней в гости. Остановиться я решила у Дункана. Сам факт, что после маминого звонка я действительно приехала навестить ее на выходные, удивил ее, хотя саму меня это удивило даже больше. После моего возвращения из Ирландии мама повела себя так, что с тех пор я старалась держаться от нее как можно дальше. Мы не встречались почти год. Но, услышав сенсационные новости о том, что она решилась-таки покончить с супружеством, которое десятилетиями изводило обоих моих родителей, я поняла, что должна увидеть все своими глазами и понять, что же подвигло ее на столь выдающееся решение.

Поэтому я позвонила Дункану, предупредила, чтобы мой матрас в алькове никто не занимал, и приехала вечером накануне свидания с мамой. Прошло почти десять месяцев с тех пор, как я уехала из города. Был один из тех жарких дней в начале лета, когда ртутный столбик добирался до заоблачных цифр и влажность подбиралась к таким же совершенно невыносимым значениям. Тротуары плавились. В метро уже через пять минут начинало казаться, что вы находитесь в одной из турецких бань, которые до сих пор еще можно было найти на многих перекрестках Нижнего Ист-Сайда.

Приехав, я застала Дункана буквально прыгающим от радости. Проработав почти год помощником редактора в «Эсквайр» и все это время уговаривая редактора доверить ему написание статьи в «стиле новой журналистики», которая могла бы сыграть важную роль в его карьере, он как раз сегодня, по его выражению, «ухватил быка за рога». Быком была большая статья (интервью/биографический очерк) об Э. Говарде Ханте, бывшем сотруднике ЦРУ, который при Никсоне стал техническим организатором прослушки — и одним из главных приспешников экс-президента — и на суде по поводу уотергейтского скандала был признан виновным сразу по нескольким пунктам обвинения. Приговоренный к тридцатитрехмесячному заключению в тюрьме строгого режима во Флориде, он согласился дать подробное интервью одному из самых престижных и неподкупных американских журналов.

Через неделю Дункан собирался отправиться во Флориду для первого из четырех, как он рассчитывал, продолжительных разговоров с Хантом в тюрьме. А предыдущие семь дней он букваль но прожил в Нью-Йоркской публичной библиотеке на 42-й Ист-стрит, где в зале микрофильмов и периодических изданий перебрал все, что только было написано о головокружительной карьере этого выпускника Лиги плюща, писателя и разведчика, в одночасье превратившегося в политического преступника.

— Только бы все срослось! Если справлюсь, передо мной откроются широкие перспективы — это будет моей путевкой в большую журналистику.

Патриция, хоть и была рада за Дункана, все же посмеивалась над восторгами друга и то и дело подкалывала его:

— Ты только посмотри, он на глазах превращается в какого-то Нормана Мейлера — ведется на всю эту литературную нью-йоркскую мишуру. Позавчера вечером мы ходили ужинать в «Элейн», так наш месье ужасно расстроился, когда нас посадили за столик рядом с мужским сортиром. Не то что Джордж Плимптон[102] — тот просто мило улыбнулся, а потом в баре, когда Дункан попытался затеять с ним в разговор, буквально размазал его по стенке.

Дункан даже вздрогнул, явно ошеломленный этим неожиданным словесным выпадом. Я взглянула на Патрицию. На ее лице промелькнула злобная усмешка. Я решила вмешаться, но косвенно, изменив тему разговора:

— Как продвигается работа над картиной, Патрисия?

— Пытаешься сменить тему, Элис? — спросила она ехидно.

— Угадала, пытаюсь.

— С чего бы это?

— Раз уж ты спрашиваешь напрямую, я напрямую и отвечу: то, что ты сейчас наговорила Дункану, граничит с жестокостью. А учитывая его хорошие новости, я задаюсь вопросом: почему это ты пытаешься обломать ему кайф?

Патрисию передернуло, но она явно пыталась сдержаться, чтобы не сказать мне какую-нибудь гадость. Наоборот, заговорила елейным голоском:

— Ты слишком буквально все понимаешь. Правда, Дункан?

— Ага, конечно.

— Я очень за тебя рада. — И Патрисия поцеловала Дункана в губы. — Знакомьтесь, мой парень — будущий великий американский писатель.

— Не забегай вперед, — заметил Дункан.

Вскоре Патрисия нехотя отправилась на танцевальную репетицию, а я пригласила Дункана поужинать и отметить праздник — заодно так я могла отблагодарить его за то, что принимает меня у себя. Я выбрала ресторан «Таверна Пита» в центре города, недалеко от Ирвинг-плейс. Владельцы рекламировали заведение как старейшую из сохранившихся таверн Нью-Йорка, которая работала с 1864 года. Отделка внутри была сплошь из дерева, в основном здесь