Николай Никитин - Это было в Коканде

Поэтому, когда Хамдам выступил защитником поименованных в списке людей, Карим сразу почувствовал всю неловкость положения. "Дурак!" подумал он о Хамдаме и немедленно прекратил разговор.

После ухода Хамдама Карим встал с кресла и подошел к вагонному окну. Окна были наглухо закрыты от пыли. Карим поглядел в окно... На полотне железной дороги возле вагона расхаживали люди, собравшиеся на прием. Неподалеку от вагона стоял Хамдам и, размахивая плеткой, висевшей у него на правой руке, разговаривал о чем-то с Вахидовым. За насыпью стоял караул, красноармейцы из войск ГПУ.

- Скажите, это в вас стреляли в Беш-Арыке, в двадцать четвертом году? - вдруг тихо проговорил Карим, обращаясь к Юсупу.

- В меня, - ответил Юсуп.

- А я этого не знал... - сказал Карим. - Садитесь, пожалуйста. Что вы стоите?

Юсуп сел.

Доклад Юсупа лежал сверху на папке. Взяв его и подержав перед собой, точно любуясь им, Карим сказал:

- Прекрасный доклад. Я уже поставил резолюцию.

Юсуп обрадовался. Маленькие розовые пятнышки от волнения показались у него на щеках.

- Я хотел откровенно заявить, товарищ Карим... Это еще полдела... проговорил он, кивнув на свой доклад. - По совести, район заражен. Я не предлагаю решительных выводов. Формального права не имею... Доказать ничего не могу. Формально, конечно! Надо ревизию бухгалтерскую, техническую... Расследование надо сделать уже не моими средствами, а соответствующими органами.

- Так, так... - пробормотал Карим. Он медленно покуривал папиросу. То есть органами Блинова.

- Конечно... - сказал Юсуп. - Что я один? Но я убежден: в районе сидит контрреволюционная организация... А во главе ее Хамдам. Он прячется, но это чепуха. Организация - пятьдесят точек... Вот тут Хамдам вам жаловался. А он именно такой, у которого даже в июне за чужим делом рука зябнет... Хамдам хитер. Он понимает: хлопотать можно... Это еще не преступление. И пророк ласкал зятя. Дело не в этом... Ну, как по-вашему... - продолжал Юсуп. - Неужели эти стрелочники не имеют начальника станции?

- Хамдам? - полуспрашивая, полуудивляясь, проговорил Карим.

- Кто в Беш-Арыке самый большой человек? - тем же тоном сказал Юсуп.

- Он участвовал в целом ряде противобасмаческих операций... Неужели это - маска? - спросил Карим.

- Ну, а что! - волнуясь, ответил Юсуп. - Я давно знаю Хамдама. Две души! Но две ноги в одном сапоге не уместятся... Также и две души спорят в теле. Хамдам ста-арый враг... советской власти... у-укрытый враг! - сказал Юсуп, заикаясь.

Это внезапное заикание было результатом все той же травмы, нанесенной в 1924 году. Но проявлялось оно чрезвычайно редко, только в минуты сильного волнения, - тогда речь Юсупа замедлялась, он произносил слова, как будто скандируя их, и от этого они становились более выпуклыми.

- Хочу поднять этот вопрос в комиссии... Как вы смотрите на это? спросил Юсуп. - Стоит подымать?

Карим почесал подбородок, будто пробуя - хорошо ли он выбрит... "А ведь хромой будет настаивать, не остановится... Да, да!" - подумал он об Юсупе. Он почувствовал, что в эту минуту защищать Хамдама невозможно и опасно и нет никакого смысла вовлекать еще в это дело комиссию. Он улыбнулся.

- Значит, Блинов прохлопал Хамдама? А? - сказал он с легкой иронией.

Юсуп смутился и опустил глаза.

Карим вплотную подошел к Юсупу. Юсуп ощутил на своем плече короткое пожатие крепкой маленькой руки Карима.

- Вы правы. Надо обратиться в ГПУ. Надо прощупать Хамдама... - сказал он искренним и чистым голосом. - Какой негодяй... Как он опутал нас! - На лице Карима отразились негодование и брезгливость. - А мы еще заступались. Дальше мы этого не потерпим! - резко сказал он.

Карим решил участь Хамдама. Даже всевидящий, стоглазый Аргус не смог бы ни в чем заподозрить Карима. Здесь же, при Юсупе, Карим позвонил кокандскому уполномоченному ГПУ. Юсуп был приятно поражен стремительным, прямым и твердым отношением Карима к этому делу.

- Вам все будет ясно из доклада товарища Юсупа... - отрывисто, точно приказывая, говорил в телефон Карим (разговор шел с уполномоченным). Доклад у меня... Чего еще? Да что Блинов? Что мне ваши обстоятельства? раздраженно крикнул Карим.

Юсуп видел, как презрительно подрагивают длинные ресницы Карима. Юсупу стало не по себе. Он отвел глаза в сторону, на стену. Он пытался успокоить себя тем, что не все ли равно - каким тоном говорит Карим и какие у него привычки. Бросив телефонную трубку. Карим посмотрел на Юсупа с той преувеличенной ласковостью, с той улыбкой, про которую он знал, что она подкупает людей.

- Ну, вот и все... - сказал он, легко вздохнув. - А вам спасибо. - Он был доволен и дважды пожал руку Юсупу.

Юсуп вышел от Карима, чувствуя странную тяжесть в душе. Казалось бы, все случилось именно так, как и должно было случиться. В Кариме он нашел полную поддержку. Арест Хамдама и разгон хамдамовского гнезда - это именно то, о чем он думал, чего добивался... В чем же дело? Он решил, что у него перенапряглись нервы. "Я просто устал", - подумал он.

На вокзале стояла делегация от дехкан с военным оркестром. На площади перед вокзалом было необычайное оживление. Из города к вокзалу шел на рысях конный отряд милиции. Суета на путях, волнующиеся люди, красноармейцы с винтовками - все это напоминало Юсупу годы войны.

23

Карим опасался Блинова.

Правда, он видел, что Блинов действует еще по старинке, мало интересуется работой заграничной разведки, плохо учитывает международную обстановку, но все-таки он мешал. Обстановка внутри страны с каждым днем осложнялась для Карима Иманова. "Да... - думал он, - на этом месте лучше иметь своего человека..."

Даже при всей конспирации и осторожности невозможно было уберечься от случая. Карима все время преследовала одна мысль: "А вдруг? А вдруг ломовик на что-нибудь наткнется?" Поэтому Карим задумал убрать Блинова. Карим не остановился бы даже перед насильственными способами. Но в отношении к Блинову они были неприменимы. Здесь Блинов был защищен.

Был еще один способ, самый верный. Использовать всемогущего Пишо. Но такая тактика не совпадала с расчетами его покровителя. Пишо понимал, что Блинов, как старый среднеазиатец, имеет среди партийного актива Ташкента крепкие связи, пользуется уважением, и с ним не рассчитаешься так легко и просто, как с другими. Карим даже боялся, что в результате беспричинного снятия как по ведомству Блинова, так и среди партийцев подымутся разговоры, дойдут до Москвы, и тогда хлопот не оберешься. Он решил выждать благоприятных обстоятельств, и теперь доклад Юсупа ему помог... Теперь надо было этим воспользоваться. Кроме того, он не хотел, чтобы дело Хамдама попало в руки Блинова.

Через несколько часов после разговора с Юсупом он пригласил к себе Жарковского - посовещаться. (Жарковский тоже был членом Особой комиссии.)

Окна вагона теперь были раскрыты. У задней стенки, возле огромного зеркального окна, на маленьком столике в ведерке со льдом стояла недопитая бутылка боржома. На подзеркальнике в квадратном кожаном футляре тикали часы. Было уже четверть десятого. В салоне ярко горело электричество. С путей доносились свистки маневровых паровозов... Сверкая огнями, замедлив к станции свой ход, прогромыхал занесенный пылью поезд из Ташкента...

Карим сидел в мягком кресле и, медленно потягивая охлажденную льдом воду, слушал рассказ о роли Хамдама в годы гражданской войны. Он улыбался своими насмешливыми тонкими губами и слушал очень внимательно, хотя историю Хамдама знал не хуже Жарковского.

- Я только не понимаю, что все-таки нужно было Хамдаму? - говорил Жарковский. - Ведь все у него было. Отчего же он так настроен?..

- Власти хочет, - коротко заметил Карим.

- Но ведь у него была власть?

- Но не та, - ответил Карим, улыбаясь.

Жарковский рассмеялся.

- Да, власть, - сказал он мечтательно. - Пожалуй, верно, она только и дает настоящую жизнь.

- Знаете что... - сказал вдруг Карим. - Вы напишите по своей линии доклад о Блинове для Пишо. А я поддержу.

- Я не обвиняю Блинова... Но объективно - это попустительство явное. Он же все время его как-то поддерживал. Чуть ли не с двадцатого года, пожав плечами, добавил Карим.

Жарковский стиснул зубы.

Выскочка, попавший в революцию случайно, он быстро делал карьеру. Люди, для которых и жизнь и революция сливались воедино, люди, не умеющие спекулировать своими заслугами, всегда чувствовали в Жарковском беспринципного ловкача. Но одни смотрели на него равнодушно, - его беспринципность их не беспокоила. Другие с затаенным любопытством следили, до каких же высот доберется Жарковский, и как будто только ожидали минуты, когда этот ловкач споткнется.

Отношение Блинова к Жарковскому было несколько сложнее. Блинов презирал Жарковского, он не выносил людей этого типа; ловкачество и карьеризм были ему органически противны. В своих взаимоотношениях с Жарковским он оставался вежливым, но даже и эта внешняя вежливость стоила ему большого труда. Если он не выдавал себя в словах, то его презрение проступало иногда в какой-нибудь интонации, в каком-нибудь невольном жесте, - в соединении с обычной, ни к чему не обязывающей вежливостью это еще больше оскорбляло Жарковского. Жарковский молчал, но в то же время испытывал к Блинову тайную, задавленную ненависть.