Шла по берегу подёнка - Константин Рудольфович Зарубин
Километра полтора мы прошли по берегу. Может, чуть меньше. Она свернула неожиданно, рано. Прошли одно только безлюдное кафе, до основной массы отдыхающих было ещё топать и топать. Я даже не знал, что там есть куда сворачивать.
Сказала: «Я здесь сворачиваю. Очень приятно было с вами познакомиться, Саша». Я не стал возражать, напоминать, переспрашивать. Боялся. И всё время, пока шли, боялся задавать вопросы. Слушал, как она рассказывала про свою собаку по имени Брэд Пит. Других мужчин, кроме пса Брэда Пита, не упоминала. Говорила про какую-то Ингу. «Инга водила его к ветеринару». «Он лает каждый раз, когда Инга с детьми приезжает». «Инга купила соседний дом и соединила участки».
Когда она сказала, что сворачивает, я запаниковал. Надо было спросить, где её можно увидеть снова. Вместо этого брякнул: «Можно вас сфотографировать?» Так боялся снова забыть её лицо, что всё остальное вылетело из головы. От страха признался прямым текстом: «Очень боюсь забыть ваше лицо”. Ну что ж, теперь не забуду. Она разрешила. Засмеялась, когда я сказал: «А вы не могли бы посмеяться искренним смехом?»
Фотография отличная. Отличная. ОТЛИЧНАЯ. ОТЛИЧНАЯ.
Только что проверил по карте: за зарослями, куда она свернула, несколько улочек. Дома редкие, но есть. С берега пойти туда побоялся, чучело.
Всю дорогу до дома упивался памятью, пока свежая. Перебирал по секундам. Сейчас эйфория поутихла, остался мандраж. Есть совершенно не хочется, спать не хочется, вообще ничего не хочется. Хочется повторять и повторять, чтобы не разувериться: мы шли вместе по берегу, мы разговаривали, она меня вспомнила, она решала на песке задачку на размещение. Всё это на самом деле случилось, я это не выдумал. И её замороченные шуточки (как их ещё назвать?): «не видела чаек», «не была здесь», «не слышала о Платоне, но знаю диалоги». Это я тоже не выдумал. Всё на самом деле. На самом деле. На самом деле…»
***
Слова «на самом деле» повторялись ещё четырнадцать раз, перетекая на следующую страницу и обрываясь частоколом восклицательных знаков.
Под частоколом начиналось «05/4 авг.»
Прежде чем читать дальше, я снова разбудил компьютер. Заодно вспомнил про вино. Налил полчашки. Прихлёбывая вальполичеллу, минуты две разглядывал снимок «день 03». Получалось, что моя первая гипотеза о принципе нумерации дней была неверна. Отсчёт методично начинался с Сашкиного прибытия в Ригу, а не от первой встречи с Кирой, как я решил поначалу.
День 05
«Вчера Кира не приходила к устью, — продолжал дневник. — По крайней мере, с 6:30 до 13:00 и с начала третьего до захода солнца. Весь день слонялся там, калякал формулы, читал, три раза ел в кафе, после которого она свернула. Снимал чаек на телефон. Столько наснимал, хватит на артхаусную полнометражку. В середине дня задремал возле устья. Примерно на том же месте, где она оставляла шлёпанцы. Хорошо, солнца почти не было, не напекло ничего.
Разбудила бы она меня, если бы увидела? Неизвестно. Ходит ли она туда каждый день? Неизвестно. В тот район, куда она свернула, так и не решился сунуться. Чучело.
Как нелепо (зачёркнуто) жалко (зачёркнуто) jämmerlich всё это. Вспомни прошлое, Лобачевский. Ты же двенадцать (зачёркнуто) тринадцать лет потратил, чтоб понять, что женщины точно такие же. Когда влюбился в Лазареву Светку из 6В, она была инопланетянкой. Они тогда все были инопланетянками. Тринадцать лет, от Лазаревой до Анники, ты думал, что любишь инопланетянок. Только в аспирантуре дошло, что любишь существ, идентичных себе. Представителей того же вида. Людей.
Тринадцать лет опытным путём постигал секрет Полишинеля. Постиг в Тель-Авиве. В достопамятную поездку с Анникой, после сцены на Дизенгоф. Анника выскочила из кафе, ты хотел бежать за ней, но не мог сдвинуться с места. Стоял парализованный у столика, хлопал глазами, в голове колотилось: ну как же так, ну неужели правда, неужели они точно такие же. Тестостерона разве что меньше. Такие же дурные, такие же умные, самоуверенные, мнительные, одержимые, равнодушные, щедрые, завистливые, бездарные, талантливые, любопытные, зашоренные. Один в один. Пропасть захлопнулась.
Ещё тринадцать лет жил припеваючи, освобождённый от наваждения. Думал, мудрость необратима. Ошибся. На рижском взморье замаячила босоногая красавица, окутанная тайной, и ты сразу же встал на задние лапы, высунул язык, хвостом завилял. Готов бежать за ней куда угодно. И чем больше неадекватных реплик срывается с любезных уст, тем лучше.
Наглядная демонстрация встречного секрета Полишинеля: мы не хотим любить таких же. Мы хотим любить Фундаментально Иных. Надуманных. Загадочных. По ту сторону пропасти.
При этом всё равно мне. Никакая деконструкция любви меня сейчас не вылечит. До посинения могу смотреть на себя со стороны. Водить лупой над белыми нитками, которыми шиты нормы моего идиотского поведения. Но это не сделает меня постмодернистским духом в астральном теле. Я мешок белка с костями. Водянистый сгусток под черепной коробкой. Родился единожды, живу набело, умру навсегда.
Сегодня с девяти до трёх был в университете. На факультете пусто, местные студенты вернутся ещё не скоро, по коридорам лениво бродят парни в спецовках, и пахнет, как здесь: ремонтом. Меня встретила Зане, вся какая-то не по-летнему забеганная, задёрганная. Кроме неё из факультетских на месте был только Артём, тоже не в себе.
За чаем они всё рассказали. Оказывается, наша Summer School of Combinatorial Optimization чуть не накрылась. Из тридцати студентов, которых весной набрали по всей Европе и забили в бюджет, двадцать четыре человека передумали, не смогли или просто не явились без объяснения причин. Ирландская группа пропала в полном составе, все пятеро. За студентами разбежались преподаватели. Стрид, как только услышал, что будет шесть человек, ехать в Ригу отказался наотрез. Лелуш, которого я не знаю, тоже прислал своё фи из Бордо. Сообщил, что у него найдутся дела поважней. Остались только местные и мы с Володей Дворниченко.
Володя тоже сегодня был, присоединился к чаепитию. Он как я: в Ригу готов примчаться всегда, был бы повод.
Зане стыдно перед студентами. Она хотела закрыть лавочку, отменить всё, но начальство не позволило. Деньги-то на летнюю школу они потратили европейские, не свои. Грант получен – надо осваивать. А то не дадут больше. Шесть студентов (сказало начальство, не выходя из отпуска) – это даже оптимально, это штучное образование. На кой, спросило начальство, нам Стрид и Лелуш, ежели есть титаны комбинаторики Лунин и Дворниченко?
