Равнодушные - Константин Михайлович Станюкович

И этим магнитом были, конечно, глаза, большие, серые, ласково улыбающиеся глаза, осененные длинными ресницами.

Инна Николаевна поздоровалась с матерью с нежностью ласкового ребенка. Она целовала ее руку, потом лицо несколько раз.

— Что так поздно, Инночка? — спрашивала растроганная Антонина Сергеевна, любуясь своей нарядной красивой дочерью.

— Из Александрийского театра. Были с Иртеньевыми. Но что за глупая пьеса, мама!

— А муж?

— Верно, скоро приедет. Он повез Иртеньеву домой.

— А как же ты?

— Меня сюда довез Иртеньев…

И, оставив мать, молодая женщина стала обходить гостей. Все движения ее хорошо сложенной фигуры были мягки и полны грации. Здороваясь, она всех дарила ласковым, улыбающимся взглядом; точно все были одинаково ей симпатичны и она хотела всех очаровать.

Расцеловавшись с сестрой, она шепнула, указывая на Гобзина:

— Папин кандидат?

Татьяна Николаевна кивнула головой и, смеясь, спросила:

— Хорош экземпляр?

— Невозможный…

— Но не хуже твоего супруга.

— Ну нет. Мой хоть и глуп, но все-таки не похож на поросенка…

Бросивши эти слова, Инна Николаевна прошла в кабинет.

Когда она подошла к отцу, партнеры встали и поклонились. Никодимцев чуть не замер от восхищения при виде молодой женщины.

— Наконец-то! — воскликнул Козельский, оглядывая довольным взглядом элегантный костюм Инны.

Ни отец, ни дочь, казалось, не были смущены, увидевшись после недавней щекотливой встречи.

Инна Николаевна поцеловала отца в щеку. Он коснулся пушистыми усами к ее лбу и проговорил:

— Садись, пожалуйста, за меня, Инна… Вы позволите, господа?

Толстый полковник генерального штаба и высокий худощавый инженер сказали, что будут очень рады. Никодимцев почтительно наклонил свою черную остриженную голову.

— Инна Николаевна отлично играет! — заметил инженер, целуя протянутую ему руку.

Полковник подтвердил слова инженера.

Козельский представил дочери Никодимцева и шутя примолвил:

— Смотри, играй внимательно… Григорий Александрович превосходный игрок. Тебе с Григорьем Александровичем играть.

— А вы не будете бранить меня? — спросила Инна Николаевна, протягивая ему руку.

Никодимцев густо покраснел и застенчиво произнес:

— Я… помилуйте…

— Ну, тогда я сажусь за тебя, папа, но ненадолго… На один-два роббера.

— Только-то! — воскликнул инженер.

— Боюсь, что вам, господа, будет неинтересно играть с такой неумелой партнершей! — сказала молодая женщина, опускаясь на стул.

Инженер и полковник горячо протестовали, взглядывая на Инну Николаевну загоревшимися глазами. Никодимцев строго взглянул на них.

Молодая женщина заметила впечатление, произведенное ею на Никодимцева, перехватила недовольный взгляд его темных глаз и не без приятного удивления посмотрела на этого серьезного, корректного господина с умным усталым лицом, который не разглядывал ее, как большая часть мужчин.

Она сняла перчатки, и все партнеры невольно взглянули на ее красивые холеные руки с длинными, породистыми пальцами, на которых сверкали кольца, и в ту же минуту почувствовали тонкий запах духов.

Никодимцев сделался еще серьезнее. А между тем радостное чувство охватило его благодаря присутствию Инны Николаевны. И он украдкой взглядывал во время игры на красивую молодую женщину и вдруг словно бы почувствовал прелесть жизни и понял, что эта жизнь не в одном только департаменте, которому он отдавал все свое время. Понял и без обычной внимательности слушал переговоры.

— Я сказала четыре трефы, Григорий Александрович.

— Виноват… Простите… Я… Пять треф! — вдруг стремительно проговорил он.

— Пять без козырей! — вымолвила Инна Николаевна и словно бы приласкала партнера своими ласково улыбающимися глазами.

— Малый шлем в трефах! — объявил Никодимцев.

И ему вдруг стало весело, как школьнику.

Но он тщательно скрывал свое душевное настроение и, серьезный, казалось, весь отдавался игре.

Шлем был выигран.

Инженер значительно проговорил:

— Вам во всем везет, Инна Николаевна!

— Вы думаете?

— Уверен.

— И даже уверены?.. Впрочем, вы, кажется, вообще самоуверенный человек! — не без иронической нотки сказала Инна Николаевна.

И затем, обратившись к Никодимцеву, спросила:

— Я не очень скверно разыграла шлем?

— Напротив… Превосходно, Инна Николаевна.

— Это комплимент или правда, Григорий Александрович?

— Я комплиментов не умею говорить! — серьезно заметил Никодимцев.

— В таком случае вы оригинальный человек…

— Ну, какой оригинальный… Самый обыкновенный! — краснея, промолвил Никодимцев.

И подумал:

«Вот ты необыкновенная красавица! И я буду ездить сюда на журфиксы!»

И опять почувствовал, что ему отчего-то необыкновенно приятно. И эта приятность какая-то особенная, совсем не похожая на ту, которую он испытывает от своих служебных успехов.

Он рассеянно играл следующую игру и сделал крупную ошибку.

— Выпустили нас, ваше превосходительство! — не без злорадства заметил инженер.

— Действительно… выпустил… Прошу извинить меня, Инна Николаевна!

— Не извиняйтесь, а то и мне придется извиняться! Лучше не будем взыскательны друг к другу!

Козельский вышел из кабинета довольный.

Он видел, что Никодимцев, этот холостяк-схимник, недоступный никаким влияниям, равнодушный к женским чарам и имевший репутацию необыкновенно хорошего работника и человека неподкупной честности, был очарован Инной.

«Клюнул!» — мысленно проговорил его превосходительство и вошел в гостиную.

Тина запела «Ночи безумные».

Пела она этот затасканный романс с цыганским блеском, с особенным выражением затягивая ферматы[8] и подчеркивая более пикантные слова. Ее свежий молодой голос звучал красиво и был полон неги и страсти этих безумных ночей. Ее карие глаза зажглись огоньком, и в них было что-то вакхическое.

Разговоры сразу оборвались. Все с восторгом слушали пение. Мужчины так и впились глазами в хорошенькую певицу с рыжими волосами и ослепительно белым лицом, подернутым румянцем, которая воспевала безумные ночи и, казалось, призывала к ним.

Молодой артиллерист закрыл лицо руками, чтобы скрыть навертывавшиеся слезы. Ему было жутко от этого пения и невыносимо грустно, что Тина, на которую он молился и которую любил, имея некоторые основания надеяться, что и его любят, поет так нехорошо и нисколько не стесняется петь так при публике.

Он возмущался не раз и пробовал говорить ей, но она приказывала ему молчать, и он молчал.

И, вспомнив об этом, он слушал Тину, полный тоски, и думал, что она совсем его не любит… Эти поцелуи, которыми она дарила его и после которых смеялась над ним, когда он просил Тину быть его женой, казались ему теперь чем-то ужасным, оскверняющим его любовь…

Завтра же он категорически и в последний раз объяснится с ней, — решил двадцатипятилетний красивый поручик.

Гобзин просто-таки замер от восхищения и не спускал своих маленьких, заплывших глаз с Татьяны Николаевны и только теперь, когда она пела, почувствовал, как хороша эта «рыжая». И в эту минуту он совсем забыл свою соседку, Ольгу Ордынцеву, которая весь вечер кокетничала с ним и уже легкомысленно мечтала о победе над молодым миллионером, женой которого она сделается с большим удовольствием. Гобзин уже просил позволения приехать к Ордынцевым с визитом, рассчитывая, конечно, быть у них в отсутствие отца.

Теперь Ольга была полна злобного, завистливого