Девоньки мои - Людмила Лаврова
Алексей сердито поправил манжеты рубашки и махнул дочери.
– Хорошего отдыха! Наталка, я побежал, опаздываю уже!
– Пока! – Наташа махнула рукой, и Люба вдруг поняла, что она не назвала Алексея привычным «пап».
Автобусы уехали, а Люба все еще стояла на площади, глядя им вслед. Как-то Наташа там справится…
Наталья справилась вполне успешно. Ей все было интересно и все в радость. Она ловила себя на мысли, что первый раз за долгое время ей хорошо и спокойно. Наташа с удовольствием соглашалась на любые мероприятия и даже собрала команду по баскетболу, которая обыграла отряд воспитателей. Все шло замечательно, ровно до того момента, как неделю спустя после начала смены ее не вызвали к начальнику лагеря.
– Наташа? Присядь…
Дальше все слилось для нее в сплошной кошмар. Какие-то люди, какие-то пустые слова, Светка, которая тормошила ее сначала, а потом собирала ее вещи.
– Я поеду с ней.
– Мы не можем тебя отпустить.
– А вы скажите, что я сбежала! Неужели вы не понимаете, что я нужна ей сейчас?
Директор лагеря молча кивнул.
Наташа сидела на лавочке у корпуса и пыталась осмыслить то, что ей сказали. Папы больше нет… Разве так может быть? Он же молодой еще, сильный, какое сердце?
– Это неправда! – крик вырвался у нее и показался ей страшно громким, хотя на деле она шептала. Потому что голос у нее пропал в ту минуту, как сообщили об отце.
– Наташка, я с тобой! – Светка размазывала по щекам потеки туши, стараясь взять себя в руки, и обнимала подругу.
– Я знаю… – Наташа прохрипела и спрятала лицо в ладонях. Вот теперь дома у нее точно нет. Можно даже не сомневаться.
Следующие несколько часов слились для нее в одно темное и пустое мгновение. Очнулась Наташа только на пороге своей квартиры. Светка стояла рядом и теребила ее:
– Мне остаться?
– Нет. Спасибо. Иди пока домой. Завтра, – Наташа еле выдавливала из себя слова. Ей было безумно страшно шагнуть за порог и увидеть мать. Хотелось заорать Светке: «Не уходи!». Но она прекрасно знала, как Люба относится к Свете. Лучше будет ее сейчас не расстраивать еще больше. Наташа обняла подругу и шагнула в квартиру. Дверь была открыта, по коридору ходили какие-то люди. Наташа, ни на кого не обращая внимания, прошла по коридору. Она точно знала, где сейчас мама. Дверь детской была плотно закрыта. Наташа рванула на себя ручку. Люба сидела на полу у стены, напротив фотографии с девочками. Она уже не плакала, просто молча смотрела на снимок и чуть покачивалась из стороны в сторону.
– А, это ты… – она коротко глянула на Наташу и снова повернула голову. Ее взгляд был таким пустым, что Наташа испугалась.
– Мам?
– Иди поешь чего-нибудь. Ты же голодная.
– Не голодная.
– Хорошо.
Наташа тихо опустилась рядом с матерью.
– Тогда посиди со мной. Ты уже знаешь? Папы больше нет.
– Знаю.
– Как странно все. И как глупо, да? Была жизнь и нет. Все растеряла…
Наташа не знала, что сказать. Она молча сидела рядом с матерью, боясь прикоснуться к ней, боясь сделать еще больнее. Они молча сидели рядом до самого вечера. Никто не решился зайти в комнату, потревожить их.
– Иди спать, Наташа… – Люба даже не глянула в сторону дочери, не сводя взгляд со снимка.
Наталья молча встала и вышла из комнаты. Ее шатало. Дойдя до своей спальни, она села на кровать и закрыла глаза. Весь этот страшный день крутился перед глазами, в голове гудело, и она решила, что приляжет. Всего на минутку.
Очнулась Наташа спустя четыре дня. Она открыла глаза и удивилась. Потолок был чужой. Их квартира была в старинном особняке и на потолках сохранилась лепнина. Наташа знала на своем потолке каждый цветочек и лепесточек. Тот потолок, который она увидела сейчас, был совершенно гладким и очень белым. Наташа полежала минутку, пытаясь понять, что происходит, а потом шевельнула ногами. На месте. А руки? Одна болела. Наташа скосила глаза и увидела тонкую трубочку, которая тянулась куда-то наверх. Капельница… Странно. Зачем? Вторая рука не шевелилась. Наташа повернула голову и увидела, что Люба спит, положив голову на край кровати. Именно она держала руку, сжимая ее так крепко, что Наташа не могла ею даже пошевелить.
– Мама… – голос не слушался. Наташа приподняла голову и позвала снова. – Мама!
Люба открыла глаза, еще не понимая, что происходит. Она охнула. Затекшая шея отозвалась болью. Потирая свободной рукой затылок, она подняла голову и поймала взгляд Наташи.
– Доченька… – голос изменил ей. Некоторое время она молча смотрела на Наташу, а потом поднесла ее руку к губам. Она поцеловала пальцы Наты и улыбнулась сквозь слезы. – Как же ты меня напугала!
– Прости…
– Все хорошо! Ты очнулась, а это главное!
– А что было? – в горле першило, но попросить воды Наташа не решалась.
– Тебе стало плохо. Ты потеряла сознание, а нашли мы тебя не сразу. Думали, что спишь. Прости меня, девочка моя! Это я виновата…
– Не надо. Не извиняйся. И я не твоя девочка. Мам… Люба. Я много думала. Я хочу, чтобы ты меня вернула.
– Куда?
– В детский дом. Или в интернат. Как там правильно?
– Ты знаешь? – Люба выпрямилась.
– Да. Нашла документы, когда убирала.
– Давно?
– Нет. Перед лагерем…
– Наташа… – Люба опустила голову и замолчала. Наташа попыталась освободить пальцы, но Люба только крепче сжала ее руку, подняла глаза и заговорила. – Послушай меня. Я прошу у тебя прощения!
– За что?
– За всё. За все эти годы. За то, что я тебя не любила. Точнее не так. За то, что я тебе не давала ничего, что могла бы. Наташа, девочка моя, я была такой глупой. Я ничего не понимала. Не хотела понимать.
– Зачем вы меня взяли?
– Понимаешь… после того, как мы потеряли девочек… Я жила в каком-то аду. Все было и ничего не было. Не было мира вокруг, понимаешь? И твой папа решил, что раз мы не можем больше иметь своих детей, может быть мы сможем дать дом чужому? Такому же как мы? Обездоленному, у которого никого нет в этом мире…
– Вы хотели заменить мной девочек?
– Да… Наверное, да…
– Не получилось.
– Нет. Не получилось. Ты совсем другая.
– Я знаю.
Они замолчали. За окном начинался новый день, свет в палате помутнел, смешиваясь с дневным. Наташа молча плакала, глядя на ветки дерева, которое росло под окном ее палаты.
– Ната…
– Не надо. Не извиняйся больше. Вы дали мне очень много. Ты и папа. Вы растили меня. Я же видела,
