Русский рай - Олег Васильевич Слободчиков

Росс в глубь материка. Правитель учредил льготы служащим в частном землепользовании и скотоводстве, чему всеми силами противились директора Компании. Теперь россовцы получили возможность без вмешательства приказчиков держать скотину, возделывать свои огороды и сады, как это было при Шмидте, но уже указом главного правителя.

Сысой выспрашивал новости, прислушивался к разговорам и соображал, какой службы просить себе. Из всего возможного самой терпимой ему представлялось строительство новых селений-ранчо. Туда он и надумал проситься у Костромитинова. Правитель выслушал его, равнодушно покивал, дескать, учту, потом спросил мимоходом:

– Плотничать можешь? – И отправил строить баркас, заказанный калифорнийцами.

Работа Сысоя не тяготила, тяготили ночлеги в казарме. Он перекрыл и утеплил сарай, стоявший еще при бывшей верфи, сложил в нем печку из местного кирпича и поселился с дочерью, отгородившись от хранившегося инструмента, смолы и сушившихся досок. Работа и дом были рядом.

Все тот же компанейский бриг привез из Монтерея главного правителя с сопровождавшими его людьми, среди которых был подпоручик Кондаков. Креол чуть не лопался от важности и в другой раз Сысой, не подошел бы к нему, но очень уж не терпелось узнать, о чем главный правитель договорился с мексиканцами. Передовщик-плотник зазвал подпоручика в свой сарай и по старому знакомству стал угощать ромом.

– У них революция за революцией, – вещал Кондаков, задирая приплощеный нос. – Своего первого императора Августина назвали самозванцем и расстреляли. А калифорнийцы не считают себя мексиканцами и сеют смуту отделиться от Мексики. Военный губернатор Калифорнии ищет через нас признания и дружбы с Россией, желает добрососедства. В Мехико нам предлагали расширить колонии на север и восток от Росса на двадцать верст. Фердинанд Петрович написал о том царю и собирается в Петербург, чтобы говорить с ним.

– Значит, нас не сдадут? – настороженно глядя в черные глаза креола, спросил Сысой.

– А уж это как царь решит и Бог даст! Нынешний год еще поживем. – Испытующе побуравив Сысоя пристальным взглядом, Кондаков добавил: – Фердинанд Петрович дал добро дойти до верховий Русской реки, поискать волок в Сан-Хоакин и Рио-Гранде, узнать много ли там калифорнийских и американских ферм. Пойдешь помощником? – Прищурил глаз.

– На кого дочку оставлю? – Равнодушно пожал плечами Сысой и почувствовал, как подпоручик с облегчением вздохнул.

С двумя помощниками, среди которых опять оказался самозваный жених Емеля, Сысой продолжал строить бот и жил уединенно, не интересуясь сплетнями и пересудами, но они доходили до верфи через любопытных креолов. От них Сысой узнал, что Кондаков действительно набирает отряд для похода по Русской реке и вскоре Емеля стал прощаться. Он уходил с Кондаковым и, как это бывало на острове, дочь долго сидела с ним на берегу о чем-то разговаривая. Марфа болтала босыми ногами и часто хохотала.

«Надо купить ей башмаки» – подумал Сысой, прикидывая, сколько денег осталось от тех, что получил в Охотске. Он их давно не считал, а нового жалованья не получал. Здесь, в крепости, дочери старовояжного передовщика не пристало ходить в парке и босиком, как на острове. Приближалась сырая зима, вскоре дочери понадобится обувь, суконное или, хотя бы, новое байковое платье, платок. Креолы здоровьем послабей индейских сородичей, ходить в дожди полуобнаженными им зябко.

Кондаков, опасливо поглядывая на Сысоя, готовился к походу на Большую реку. Он взял в связчики только двух креолов. Они промазали жиром большую байдару, погрузили в нее продукты и ружья, на рассвете ушли из Росса к устью Русской реки, где на пологих берегах, покрытых кустарником, уже шло строительство нового селения, или ранчо, как их здесь называли по-испански.

Не задержался на верфи и сам Сысой. Вскоре к нему прибежал Костромитинов и стал выспрашивать, бывал ли он в ближних миссиях и в устьях рек, падающих в залив Сан-Франциско с севера. Узнав о прошлых походах старовояжного, приказал:

– Ради одного человека посылать бриг накладно, а ты мореход опытный, приготовь байдару, возьми нужных людей, повезешь отца Ивана по миссиям. Да возьми с собой дочку, чтобы толмачила с индейцами.

– Что это наш батюшка решил задружить с еретиками-папистами?

– Зачем-то понадобилось. Я ему не указчик. – Настороженно помолчав, правитель конторы добавил тише: – Побегов давно не было, но ты смотри за новокрестами, мало ли…

Сысой позвал четверых байдарщиков из тех партовщиков, с кем промышлял на Камнях. Они с радостью бросили поденные работы при крепости и стали готовить байдару к походу. Уже на другое утро еще при сумерках рассвета в дверь обустроенного под жилье сарая стал стучать новоархангельский священник.

– Ты чего это, батюшка, такую рань? – зевая и почесываясь, поднялся с постели Сысой. – Кадьяки и те встают позже.

– Путь дальний, времени у меня мало, – с недовольным видом проурчал поп сильным голосом. Марфа высунула растрепанную голову из-под одеяла, часто мигая, с удивлением уставилась на него.

– Поднимайся красавица, благословлю! – повеселел гость.

Одет он был по-дорожному в сапоги, суконные штаны и сатиновую рубаху, поверх которой висел наперстный крест, под рукой алеутская перовая парка, в другой – мешок с одеялом и припасом. Сысой трижды обмахнулся крестным знамением на образок, пошел к ручью умыться. Новокрещеная Марфа протерла глаза и стала раздувать огонь в выстывшей печке. Священник нахмурился, бросил мешок в угол и вернулся в крепость. Вскоре там одиноко застучал топор, затем послышался голос правителя конторы, который тоже поднимался до рассвета. Сысой вернулся в жилуху с мокрой бородой, проворчал, оправдываясь:

– Кадьяки в байдару не сядут пока не увидят восход и не напьются чаю, зря он поднял нас такую рань.

Стрельнул из-за гор первый солнечный луч, потом показался краешек солнца, заиграли в море его отблески: день обещал быть погожим. Поплескавшись в воде и напившись чаю, кадьяки сели за весла, поп Иван тоже потребовал весло. Байдара вышла из россовской губы и направилась вдоль каменистого берега с пенящимися накатами прибоя, священник приглушенно запел густым голосом в такт гребле. Марфа сидела на корме рядом с отцом, глядела на небо, буруны прибоя и улыбалась. Кадьяки, по обычаю, были немногословны, только изредка перебрасывались короткими фразами, прислушиваясь к пению. Священник обернулся к ним и сказал, вдруг, по-алеутски:

– Кадьяки, смелые касатки, не подналечь ли нам на весла, не догнать ли убегающую волну?

Гребцы повеселели, заулыбались, стали доверительней и громче переговариваться.

К вечеру байдара приткнулась к причалу фактории в Малом Бодего. Поп выскочил на сушу первым, потянулся до хруста в костях, положил на темнеющий восток