Степан Злобин - Остров Буян

Алмаз Иванов посадил двух подьячих списывать для патриарха дела, но сам знал хорошо, что и в «церкви святой» не все-то спокойно: среди других была у него сказка рыночного старшины, что псковский выборный черного духовенства, старец Пахомий, «приехав в Москву с челобитьем псковских людей, на торгу в Москве говорил нелепо, будто по всей Руси по монастырям трудники скоро встанут и что-де монахам рабами владеть — то дело антихристово. И псковские-де заводчики за то встали, чтобы ни дворянам, ни обителям крестьянами и деревеньками не владеть, а всем жить по воле…»

Посланный с указом о Соборе стрелецкий пятидесятник, когда отдавал ему Алмаз бумаги, бесстыже сказал:

— И у нас на Москве гость Шорин того же добьется своим воровством…

— Тебя бы в Земский приказ к расспросу поставить за экие речи! — ответил строго Алмаз. Но сам он знал, что пятидесятник прав я в Москве неспокойно… Да по всем городам неспокойно, — вот они, вот листы, и листы, и столбцы:

«В Перьяславле Рязанском посадский мужик Прокофей Гуня схвачен, собирался ударить сполох да, ходя по дворам, чел грамоту Псковския Земской избы о заводе мятежу по всем городам против бояр и, окольничих…»

«В Калуге расстрига поп Федорка с сыном Егорием на торгу грамоту чли, чтобы всем городом за Псковом в мятеж идти…»

Алмаз Иванов пытался расспрашивать средних посадских — молчат, а смотрят что волки, только сказать не смеют.

«Нет, надо кончать с этой язвой, — заключил про себя думный дьяк. — Не кыргизска орда Российское государство!.. Боярин Борис Иваныч прав: так ли, эдак ли — надо кончать».

Завершив работу рассылкой позывных грамот к Собору, закончив выписки и подборку всех дел, Алмаз Иванов с подьячим повез бумаги на дом к Морозову.

— Долго, долго, Алмаз Иванович! — встретил его боярин. — Ныне еще забота: чтоб не сумнились бояре и дворяне на Земском соборе, — сказал он, — мы нынче под пытку поставим псковского вора, звонаря Истомку. Указал государь боярам, окольничим и думным людям безотказно быть там — пыточны речи слушать. Запорист вор и предерзок. Послушают — приговорят боярину Хованскому не бавиться[240] боле с ворами… Давай свои записи, едем-ка вместе…

И вместо того чтобы ехать домой, Алмаз Иванов отправился в Земский приказ.

Как, бывало, в праздничный день у дворца, так в этот вечер перед крыльцом Земского приказа столпилось боярских коней со стремянными холопьями. Общее тревожное настроение в Москве заставило каждого, глядя на ночь, брать с собою в охрану двоих и троих и более вооруженных людей. Все это скопище вместе со стрельцами, стоявшими в охране, выглядело как войско, собранное к походу, но, несмотря на обилие людей, не было того пестрого шума, какой обычно родится в большой толпе. Собравшиеся стояли кучками, переговариваясь вполголоса, или сидели, лениво развалясь на земле и в молчании расплевывая подсолнечную либо тыквенную шелуху да вишневые косточки.

Несмотря на июльский зной, зарешеченные железом окна приказа были плотно затворены, и ни один звук, произнесенный там, не доносился до окружавшей зловещее здание толпы, хотя все знали, конечно, какие дела творятся за этой кирпичной стеной.

В глубокие сумерки въехали Морозов с Алмазом Ивановым на Красную площадь и подскакали к каменному зданию Земского приказа. Сошли с коней. Лениво поднялись с мест развалившиеся слуги других бояр и дворян, давая им проход на крыльцо. Стрельцы пропустили их, брякнув в сенях бердышами. Из распахнувшейся двери ударила в лицо потная духота с запахом топленого сала и дегтя. Просторная пыточная палата была набита людьми. При входе Морозова и думного дьяка все зашептались, оглядываясь на дверь. Борис Иванович знаком показал, что останется тут, где стоит, не желая проталкиваться вперед и прерывать столь важное дело. С задней скамьи, уступая место, угодливо вскочили дворяне, вытесненные с передних мест необычно тесно усевшейся знатью. Морозов с величественной досадой отмахнулся от их услуг. Юркий подьячишка, вынырнув сзади, ухитрился подставить все же коротенькую скамейку обоим — Морозову и думному дьяку… Брезгливо обмахнув ее полой ферязи, Морозов сел. Алмаз Иванов остался стоять у двери.

В чадном сумраке тускло, потрескивая, горели свечи перед иконами в переднем углу и у стола, где двое подьячих и дьяк писали расспросные речи. Только лица сидевших впереди были видны — бояр Романова, Черкасского, царского тестя Ильи Даниловича да боярина Пронского, — все сидели в задумчивости, уставясь взорами в колени, опершись на тяжелые набалдашники посохов. Остальных бояр можно было распознать в толпе прочих людей лишь по десятку вздымавшихся над собраньем высоких, как башни, шапок.

По кислому воздуху от испарений и свечного чада и по усталым лицам собравшихся можно было судить, что расспрос затянулся. «Слава богу, никак, уж к концу поспели!» — с облегчением подумал Алмаз Иванов. Он положил руку на плечо какого-то дворянина, сидевшего впереди на скамье.

— Что сказывал вор с расспросу? Давно пытают? — спросил он шепотом.

— Пытали уже в три накона — и все молчит. На виске трясли, огнем палили, и ногти щипцами драли, и ребра ломали, и кнутом… Все молчит. Кремяный попался!.. А глянешь — мусорный мужичонка! — словоохотливо отвечал также шепотом дворянин.

— Сухой, — вмешался его сосед, — сухие всегда жиловатей да крепче. Кой вор подобрев собой, тот на пытке слабже…

Алмаз Иванов сам, прежде других приказных, расспрашивал всех псковских челобитчиков по прибытии их в Москву. Его дело было «отговорить от худа» казака Никифора Снякина и его товарищей, отпущенных с царской грамотой обратно в мятежный Псков. Он первый расспрашивал также и не пожелавшего дожидаться царского приказа монаха Пахомия, убежавшего из-под стражи, и этого бородатого дерзкого звонаря Истому, который сказал, что он послан не с челобитьем к царю, а с челобитьем к простому народу всех городов…

— Очнулся? — громко спросил дьяк, сидевший у стола.

Палач с помощником склонились к лавке в углу.

— Очухался, что ли? — спросил палач в свою очередь.

Полувздох, полустон раздался оттуда. Палач и его помощник, скинув на пол лохмотья, подняли под руки пыточного. Истома запомнился Алмазу Иванову: смелый и страстный, сухой, чернявый, он отличался особым блеском в глазах, резкостью всех движений и прямотою речи. Узнать его теперь было нельзя: богатая борода была спалена и спеклась от крови, на пораненном лбу была кровь, волосы на темени нагладко выбриты, все тело, черное от побоев, безвольно обвисло в руках палачей. Это был уже не человек, а кровавый мешок с поломанными костями, среди обломков которых, кое-как зацепившись, застряла еще не покоренная пыткой душа. Ее огонек светился в отекших черных глазах, со страданием взглянувших на всех собравшихся.

Алмаз Иванов увидел знакомое в этих искрах страдания.

«Постой, дай бог памяти, где же видал? — посилился он припомнить и вспомнил: — На иконе дедовского письма, слева от царских врат Троицкой церкви — Иисус Христос в терновом венце!..» Алмаз Иванов мысленно отшатнулся от этого греховного сравнения и под полою тайно перекрестился…

— Сказывай, вор, кто воровские письма писал ко всем городам и кто сей мстивец великий, кой в твоих воровских листах писан?

И в первый раз за весь вечер псковский звонарь произнес какое-то слово. Все напряглось. Голос пыточного прозвучал неясно, едва слышно от муки и слабости.

— Внятно сказывай! — поощрительно произнес дьяк. Подьячие торопливо макнули перья в чернила, готовясь писать.

Все затаили дыхание, чтобы лучше слышать слабый предсмертный лепет запекшихся губ.

— Пить просит, — сказал палач.

— Дай ему пить, — приказал дьяк.

В тишине послышалось бульканье наливаемой воды. Многие из сидевших облизнули сухие губы и завистливо вздохнули, пока помощник палача поднес ко рту Истомы кружку с водой.

— Ну, сказывай, — приказал дьяк.

— И скажу… Все скажу… — произнес Истома.

Голос его после воды окреп, но был не громче сонного бессвязного бормотанья больного ребенка.

— Ребра вот поломали… щипцами… — прерывисто и тяжело дыша, не произносил, а надсадно выдыхал каждое слово псковский звонарь, — ногти сорвали с мякоти… Шкуру содрали кнутьем… сыромятным… Руки из мыщелок повырывали… Мыслите, внове мне муки такие?.. Ан мы обыкли… Мы, простой народ, веки так-то живем… и ногти повырываны, и кости поломаны, и огнем нас палите вы, и на дыбу вздынаете… с колыбели…

— К делу сказывай, вор! Снова на дыбу хошь?! — пригрозил, прервав его, дьяк.

— Не стращай… нельзя больше… на дыбу… сдохну… шиш ты тогда узнаешь! — сказал Истома. — Я все к делу веду… Ты слухай… и вы там, большие шапки, слухайте тоже… Я всю жизнь волочился без шкуры, аж жилы все кровяные сквозят наружу… По всем городам и уездам так-то… И весь народ — хоть жги, хоть мучай, а хуже не мочно сделать… За то и встаем!.. — Голос Истомы стал громче, слова ясней.