Восемь режимов гирлянды - Светлана Каминская
– Помнишь, как мы забирались сюда в детстве? – приобнял ее Тимур.
Тоша прыснула. Они занимали две мансардные комнаты и раньше частенько вылезали из окна и по козырьку пробирались на плоскую крышу веранды. Это было их секретное место, где они считали звезды и делились тайнами и мечтами. Единственным, о чем она никогда не рассказывала ни одной живой душе, кроме Лины, были ее чувства к Климу. Подобно древней крепости Плёса, она выстроила вокруг них стены, держала взаперти и любовь, и ненависть.
– Конечно, – прошептала Тоша.
– Ты все хотела стать автомехаником. А сейчас хочешь? – с серьезным выражением лица спросил Тимур.
Она удивилась неожиданному вопросу и повторила:
– Конечно.
– И что бы ты делала потом? После учебы?
Тоша ответила без промедления, будто всю жизнь знала, для чего она родилась:
– Открыла бы в Плёсе автосервис. У нас тут ни одного нет…
– Думаешь, Градсовет одобрил бы? Они за строительством домов-то вон как следят, чтобы фасады в общий стиль вливались.
Тоша вздохнула, отобрав у Тимура термос, и с наслаждением сделала еще пару глотков. Она и сама гадала над этим вопросом, но, как говорится, было бы желание. И вообще – мечтать не вредно.
– Надо будет – сделаю хоть в виде конюшни, – уверенно сказала она. – Чтобы как в XIX веке, только для железных коней. И вывеску в том же стиле – с твердым знаком на конце.
Тимур засмеялся, крепче обнял сестру.
– Уверен, у тебя получилась бы отличная конюшня.
– Ага. И жуть какая дорогая.
Они какое-то время помолчали – обоим не хотелось обсуждать деньги. Тоша спросила:
– Так с кем ты ругался?
– А, это… – стушевался Тимур. Он определенно хотел улизнуть от ответа, но под взглядом сестры сдался: – В общем, Кириллина приходила. Опять про дом спрашивала.
Тоша застонала и невольно бросила взгляд на соседнюю лощеную избу. Свежевыкрашенные наличники, ажурные водостоки, добротная крыша. Терраса украшена гирляндами, огни горят даже днем. Сменяются попарно – желто-красные, сине-зеленые. Солнце – звезды, день – ночь. То одно, то другое…
Это один из многих гостиничных домов, раскиданных по Плёсу. Большинство из них – в коллекции Анфисы Кириллиной, местной предпринимательницы. Тоша ее на дух не переносила – та задешево скупала у пожилых людей дома, на скорую руку делала бюджетный ремонт внутри и селила туристов, чтобы они за конский ценник могли проникнуться духом левитановского Плёса и атмосферой XIX века.
На их дом Кириллина зарилась давно, еще когда родители были в городе, а дед – в своем уме. Как же, такое лакомое место, Заречная слобода, исторический центр! Здесь как на дрожжах выросли несколько гостиниц. Некоторые горожане и сами сдавали гостям свое жилье в аренду, а многие избушки использовались как дачи и пустовали в холодное время года. По-настоящему жилых домов в этом районе осталось не так уж и много: тетя Оля с улицы Кирова, пара художников на переулке Кропоткина, да несколько семей на Горе Левитана.
И они, Лисицыны.
– Ты ей сказал, куда идти? – буркнула Тоша, недобро поглядывая на соседний дом.
– На пальцах объяснил, – усмехнулся Тимур, делая глоток чая и убирая термос в карман.
Тоша перевела взгляд на видневшуюся за крышами Волгу. «Вот и хорошо», – подумала она. Свой дом она на съедение туристам никогда не отдаст. Это ее крепость.
Парный
1
Зима щедро сдобрила Плёс снегом, укрыв, как пряничный домик – сахарной пудрой. Выходные перемежались с Тошиными ночными сменами, долгами по учебе, заботой о дедушке. Температура за окном прыгала от мороза к оттепели, и небольшую простуду подхватили все Лисицыны от мала до велика. Больше всего Тоша переживала за дедушку, но тот быстро разделался с напавшим на него насморком. А вот «Москвич», словно насмотревшись на других членов семьи, начал горестно скрипеть тормозами. Приезжая с работы без сил, Тоша впервые в жизни не могла уделять машине время.
От Ангелины не было отбоя. Она закидывала Тошу сообщениями, звонила, спрашивала про Клима: «Общаетесь? Он тебе все еще нравится? Зачем тебе меняться сменами, не дури! Вдруг поладите?» Жаловалась, что «этот дундук даже не объяснил, где пропадал все это время». Тоша говорить про Клима не хотела, но не могла не признать: она снова о нем думает.
На работе пересекались редко, будто специально избегали друг друга. Тоша раз за разом прокручивала в голове ту смену, когда впервые увидела его в терминале.
«Вот так встреча, Антонина Лисицына».
Она молча уставилась на него, не подав признаков, что вообще узнала Клима, но была уверена – он и так все понял по ее глазам. Тоша встала, запихнула рюкзак под рабочий стол, расправила плечи и с (как ей казалось) гордо поднятой головой направилась к лифту.
Двери открывались целую вечность. Она слышала, как сзади подошел Клим, затылком чувствовала на себе его взгляд. Они вместе зашли в кабину, разбрелись по углам и оба забыли нажать на кнопку. Лифт закрылся и погрузился в полумрак – осталось лишь блеклое свечение от панели управления.
Тоша вздрогнула и словно отмерла. Протянула руку к кнопкам, но Клим неожиданно сделал шаг в сторону, закрыв их собой.
– Так и будешь играть в молчанку? – тихо спросил он.
Его голос с возрастом стал низким, глубоким – ничего мальчишеского в нем не осталось. А вот манера неторопливо, по-хозяйски тянуть слова, словно все время мира в его власти, пробудила в Тоше скрытые глубоко внутри воспоминания.
Казалось, в лифте накалились стены. Воздух обжег Тоше нёбо, дышать стало труднее. Она попыталась вдохнуть полной грудью, но легкие будто отказывались работать под пристальным взглядом Клима.
– Раньше ты была разговорчивее, – хмыкнул он. Глаза сияли в бледном свете двумя хрусталиками льда в ожидании ее ответа. Но Тоша не знала, что ему сказать.
– Не ожидал встретить тебя здесь. – Судя по всему, он не собирался отступать. Уставился ей на ноги и хмыкнул: – Юбки идут тебе больше, чем джинсы.
Тошины щеки вспыхнули. Она открыла рот, чтобы кинуть ему в ответ колкость, но на ум ничего не приходило. Вдруг зажегся свет, и кабина дернулась – лифт вызвали на втором этаже. Тоша была готова расцеловать того, кому понадобилось спуститься вниз.
– Кто-то прервал нашу увлекательную беседу, – Клим прислонился к стене, скрестив на груди руки. – Какая жалость.
Под ярким светом ламп Тоша заметила, как он изменился.
