Не говори маме - Саша Степанова

хватает меня за ногу. От неожиданности я отступаю, но он цепко держит мой ботинок и тянется к нему губами. Если бы я дернула ногой, то разбила бы ему нос. Я все-таки дергаю, но не так сильно, как хочется.

– Пусти. Да пусти же!

– Пожалуйста! – просит Илья, и это первые его слова. Из разбитых губ на подбородок текут кровавые слюни. Мне отвратительно, что он ко мне прикоснется. – Разреши, иначе мне пиздец.

Я ставлю ногу в пыль. Илья вылизывает мысок моего ботинка до тех пор, пока Джон не упирается кроссовкой в его плечо.

– Вали, – цедит он и сплевывает. – Чтоб неделю тебя не видел.

– Спасибо, – грязными губами шепчет Илья. – Спасибо, Джон.

Он отползает на четвереньках, не поворачиваясь к нам спиной, а когда оказывается на безопасном расстоянии, то поднимается и, шатаясь, идет к провалу в стене, за которым не удерживается на ногах – мы слышим звук падения.

Я смотрю на измусоленный ботинок с подсыхающими следами крови и думаю о том, достаточно ли теплые на мне носки, чтобы вернуться домой босиком.

– Ничего, ничего. – Джон протягивает мне чистый носовой платок. – Таких, как Преля, нужно с ходу ставить на место, иначе забудут, где оно.

– А где оно?

Ручки пакета липнут к пальцам. Так бывает, когда пластик хранится слишком долго.

– Ты видела где. – Он привлекает меня к себе. Я все еще смотрю на ботинок и поддаюсь, как ватная кукла. – Да ладно тебе, ну. Расстроилась, что ли? Из-за этого фрика?

Слово «расстроилась» не подходит. Я сыграла по чужим правилам. Как с беременной в переходе метро. От Джона снова пахнет можжевельником, особенно под расстегнутой курткой.

– Давай сюда, тяжело же. – Он забирает у меня пакет, и мы идем обратно к колледжу.

– Не нужно было его бить. Так нельзя.

– Можно. – Джон кладет руку мне на плечо. – Думаешь, Преля побежал бы возвращать украденные вещи, если бы я просто его об этом попросил? На самом деле… – Он ныряет в дыру и придерживает острый отогнутый край железа, чтобы я не порвала куртку, а когда мы оба оказываемся на той стороне, снова обнимает меня, как будто я могу убежать. – Я его пальцем не тронул, свои же пацаны отмудохали. Я не злодей. Просто есть люди, которых нужно учить, что хорошо, а что плохо. Сами они не понимают. Да не смотри ты на меня так.

В его голосе слышны близкие слезы. Джон отворачивается и с преувеличенным вниманием разглядывает безлюдный городской праздник.

– Я виноват, – заговаривает он спустя минуту. – Это все из-за меня. Не догадался, что Преля такое выкинет.

Мы медленно подходим к остановке. Джон стоит передо мной с закрытыми глазами.

– Все в порядке, – говорю и забираю у него пакет. Автобус замер перед пешеходным переходом, готовый вот-вот подъехать. – Увидимся в понедельник.

– Подожди. Я хочу кое-что тебе показать. Здесь недалеко. Тебе понравится, обещаю.

Дома кошка Манька, тетя Поля и несмолкающий телевизор. И мне очень хочется там оказаться, тем более что перед уходом я пообещала, что вымою полы и протру пыль. А потом залечь бы в кровать с книжкой и теплой кошкой под боком. Хотя сейчас всего двенадцать и уборка может подождать. Тетя Поля не станет укорять меня, даже если я вообще ничего не сделаю, – постесняется, молча сделает сама. Не думаю, что Джон сумеет меня удивить – наверняка приведет в какой-нибудь сквер, или в кафе с невкусным кофе и пьяными посетителями, или на местную смотровую площадку с видом на вагоностроительный завод. Но расстаться сейчас означало бы запомнить его таким – растерянным, с покрасневшим носом и дрожащими губами. И я решаюсь.

– Хорошо. – Так никого и не дождавшись, двери автобуса закрываются. – Может, хотя бы намекнешь, куда мы пойдем?

Джон улыбается и снова обнимает меня за плечи, хотя в этом нет необходимости.

– Здесь недалеко, – повторяет он. – Тебе понравится.

Владения короля Джона

Красный Коммунар – грязный город. Мусорные свалки за каждым поворотом. Заваленные хламом дворы, тропинки, протоптанные между пакетами из «Магнита», полными отходов. Жалкий ручеек на дне оврага, журчащий под автомобильными покрышками и пустыми бутылками, и мостик, перекинутый через него, чтобы прохожим было удобнее швырять вниз все, что есть лишнего у них в руках, карманах, сумках, гаражах и квартирах. Некогда крепкий, сейчас он выглядит как щербатая пасть, в которой не хватает зубов. Мы перепрыгиваем с дощечки на дощечку, рискуя провалиться ботинками в дыры между ними, и если для Джона это привычный маршрут, то мне приходится проявлять чудеса ловкости. На наших глазах то же самое проделывают женщина с ребенком в одной руке и коляской в другой, старуха с тележкой и пьяный мужик. За мостом наши пути расходятся: местные огибают вкопанное посреди дороги бетонное кольцо и исчезают среди одинаковых трехэтажных бараков, а мы с Джоном сворачиваем вправо, где по обе стороны от разбитой асфальтовой дорожки горбятся ржавые гаражи.

То, что нам нужно, скрывается за последним и выглядит как товарный вагон. Раньше это и был товарный вагон, но теперь он лишился колес и передней части – стал похожим на вагоноребенка, зато обзавелся гаражными воротами. Именно эти ворота Джон отпирает одним из своих ключей.

– Входи, не бойся, – командует он и исчезает за облезлой створкой. Пока я гадаю, чего ожидать, внутри загорается лампа, звякают бутылки. Я осмеливаюсь заглянуть. Как только делаю шаг внутрь, Джон оказывается рядом. Слышится скрежет – он запирает ворота изнутри. – Просто защелка, – поясняет он в ответ на мой испуганный взгляд и проделывает все это снова: закрыто-открыто. – Ты в любой момент можешь выйти, но, пока мы здесь, сюда никто не войдет. Так, на всякий случай.

Свободного места внутри достаточно. Напротив двери стоит диван с настолько засаленной обивкой, что ее изначальный цвет даже не угадывается. Над спинкой к стене прибиты раскрашенный фанерный щит с гербом – это поезд, нарисованный примитивно, почти по-детски, – и два деревянных меча. На других стенах плакаты, но, чтобы разглядеть их лучше, мне не хватает света. Под самой крышей в стене пропилено круглое отверстие, в котором вяло вращается механический вентилятор, правда, с количеством выкуриваемого здесь табака он не справляется. Просто мальчишечье убежище мечты, когда бы не этот душок расставания с детством.

Джон протягивает мне пластиковый стаканчик и с загадочным видом откидывается на спинку дивана.

– Садись, – говорит он и отодвигается. – В ногах правды нет.

Но нет ее и в том, чтобы цитировать пословицы, однако я все же устраиваюсь рядом и делаю маленький глоток – так и есть, вино не состояло с виноградом даже в дальнем родстве.

Я смотрю на Джона – он потирает скулу и явно ждет вопросов.

– Что это за место?

Он закуривает, закидывает ногу на ногу, сквозь дым рассматривает потолок, подыскивая ответ.

– Владения короля Джона.

Я хмыкаю в стакан. А он отхлебывает прямо из горлышка и вдруг наклоняется ко мне так близко, что я вижу его ярко-красные от вина губы. Шепчет:

– Майя, ты веришь в магию?

Чем топит себя еще больше. От фей и эльфов нет отбою. Верить в магию после того, как избитый Илья вылизывал мои ботинки на заброшенной стройке? Верить в нее, сидя на этом диване? Верить в Красном Коммунаре?

– А ты?

Отстраняется, ерзает. Пытается выдернуть из обивки невидимую ниточку.

– Скажем так: кое-что умею.

Я молчу, чтобы с ходу не выдать своих соображений о том, что его умения настолько же подлинны, как те мечи и щит на стене, и обширны, как владения короля Джона. Пусть попробует прочесть мои мысли.

– Поклянись, что никому не расскажешь, – не сдается он, еще не догадываясь, что нарвался на скептика.

– Клянусь, – запросто обещаю я.

– Мы… – начинает Джон. Делает еще один глоток и договаривает: – Мы умеем изменять будущее.

– Ага, – говорю. – Значит, судьба страны в надежных руках.

Наконец до него доходит.

– Ерничаешь. А зря. Как тебе кажется, почему Преля еще не вылетел из колледжа? Думаешь, он хоть раз лекции записывал?

То, что записывает в своей тетрадке Илья, я прекрасно помню – и пожимаю плечами.

– И родителей, которые купили бы ему зачет, у него тоже нет, – напирает Джон. – Оба алкашня. Но Преля очень сильный. Если чего-то захочет – всегда добивается.

– Не боишься, что он отомстит тебе за сегодня? – невольно включаюсь я, хотя вся эта болтовня нисколько меня