Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

чтобы она помогла ему для будущей жизни и образование получить, и все остальное. – И, опять подстерегая протестующее движение Будулая, она опередила его: – Знаю, что ты сейчас обо мне подумал. А я и не хочу скрывать, что не от какой-нибудь своей доброты твоего сына вспомнила сейчас. Я, Будулай, слишком добрых людей не люблю; по-моему, лучше от них подальше быть. Еще нечаянно и сам как-нибудь заразишься от них этой добротой и начнешь не так, как хочешь, жить, а, как все другие, лямку тянуть. Гораздо лучше, по-моему, когда люди не этой ненадежной веревочкой связаны между собой. Вот почему и твоего сына я вспомнила, Будулай. Если бы не нужда, мне бы его можно было еще сто лет не знать. Я в тебе нуждаюсь, Будулай, и если ты сегодня согласишься мне помочь, то завтра и я сумею тебя отблагодарить в том, в чем ты, по-моему, нуждаешься больше всего. Я ведь, когда тебе вздумалось перед нашими глупыми цыганами свое сердце открыть, прислушивалась не только к твоим словам, но и к твоему голосу, как он каждый раз спотыкался, когда ты имя своего сына называл. И я, кажется, знаю, что тебе теперь больше всего нужно для жизни. Хоть ты и не хочешь в этом признаться самому себе, а больше всего боишься, как бы не обидеть эту свою казачку. Что же ты на все это мне скажешь, Будулай? Только не спеши и, прежде чем отказаться, подумай хорошо.

Будулай молчал. И что он мог бы ответить ей? Во всяком случае, она была откровенна с ним. Не скрывала за какими-нибудь лишними словами то, чего хотела от него. Но и вряд ли ему было бы теперь под силу разубедить ее в чем-нибудь. Она знала, что ей нужно от жизни. Ему всегда было жаль людей, которые своими же руками и уродовали свою жизнь, а она еще молодая была. Единственно он мог сказать ей:

– Сына моего, Тамила, ты здесь зря вспомнила. И ты опоздала уже.

Она немедленно поинтересовалась:

– Почему?

– Потому что он уже не такой, чтобы его можно было заставить одну мать на другую поменять.

– Сколько ему теперь?

– Уже двадцать почти.

Она согласилась:

– Да, поздно. И, кроме этого, ты больше ничего мне не скажешь, Будулай?

– Ты же не хочешь, чтобы я тебе лекции читал.

– Не хочу. Я и сама хорошо знаю все то, что мне могут сказать. Что-нибудь наподобие того, что женщина я еще молодая и даже красивая, но вступила на опасный путь. И это меня не может привести к добру. Так, Будулай?

– Может быть, и так.

– Вот это-то и скучно. Я когда и сама себе начинаю все это говорить, меня тоска берет. И не за этим же я к тебе сюда пришла. Как я понимаю, мы с тобой не договоримся, Будулай?

– Не договоримся.

– И это все, что ты можешь сказать?

– Все.

– А может быть, ты все-таки захочешь на закуску мне лекцию прочесть. Так и быть, валяй.

– Нет.

– Почему же? Ведь ты же, Будулай, умеешь так заговаривать своими жалостливыми словами доверчивых цыган, что потом они и заснуть не могут. Видишь, еще и сейчас слоняются по оврагу, как овцы без пастуха. Ты и меня своими словами о потерянном и найденном сыночке сумел так разжалобить, что еще немного – и потекла бы заграничная краска с моих ресниц. – Голос у нее упал. – А может, и правда, Будулай, нам с тобой лучше будет договориться так, как ты подумал, когда я пришла к тебе. Я, конечно, здесь твоего Ваню совсем зря приплела, прости меня. Мне теперь без твоей помощи с этими овцами ни за что не справиться, и я совсем потеряла разум. Мы с тобой люди взрослые, и я уверена, что потом ты не будешь жалеть. У тебя правда с тех пор так и не было жены?

Он молчал. Отблесками меркнущих на дне оврага огней освещало ее. Никто не мог бы сказать, что некрасива она была с этой своей модной прической, с цыганскими глазами на не цыгански белом лице и с приподнявшейся в ожидании его ответа полной губой, из-под которой поблескивали белые зубы. Но тут память подсунула Будулаю другое лицо. Тогда тоже была ночь, озаряемая отблесками костра, и совсем другая женщина тоже была совсем откровенная с ним, предлагая себя. Только она ничего не потребовала взамен, а просто протянула ему на ладони свое сердце. И чувство вины перед Настей с новой силой охватило Будулая, хотя он и знал, что ни в чем не виноват перед ней. А эту женщину, которая сейчас сидела перед ним в ожидании его ответа, ему опять стало жаль, как всегда бывало жаль тех людей, особенно женщин, которые своими же ногами и затаптывали себя.

Его затянувшееся молчание не обмануло ее.

– Ты только не вздумай меня жалеть, я больше всего ненавижу, когда меня начинают жалеть. – Огонек сигареты озарил ее лицо розовым светом. – И если тебе, Будулай, еще никто не говорил, то, значит, я должна сказать: не цыган ты, а выродок из цыган и, значит, самый опасный для них человек. Вот такие, как ты, добрые и есть самые опасные люди. Из-за своей доброты они ни себе, ни другим людям жить не дают. А я, Будулай, хочу жить так, как я хочу.

– Для этого, Тамила, ты и со своих цыган проценты стрижешь?

– На то и глупые овцы, чтобы стригли их. Но я им тоже даю жить. А такие, как ты, не дают им жить так, как они хотят. До этого дня все цыгане в этой степи были у меня в руках. Я для них в этой местности все равно что княгиня была, а теперь из-за тебя стала чужой. Такое не прощается Будулай.

– Не надо меня, Тамила, пугать.

– А я-то подумала, что ты еще не забыл цыганскую жизнь.

– Ни цыганской, ни русской жизни отдельно не может быть.

Ничего больше не ответив на его слова, она быстро поднялась, на миг заслонив собой слабое розовое пятно от последнего костра на дне оврага, и вот уже ее легкие шаги, удаляясь, зашелестели по траве.

* * *

Все меньше сочился светом и музыкой овраг, и лишь изредка языком запоздалого пламени озаряло конскую морду, дышло телеги, чью-то тень. Все цыгане уже спали, только самые упорные, молодые, иногда оглашали овраг взрывами смеха, гулким топотом.

Теперь, когда Будулай открылся им и они поняли его, ему было