Иван Лазутин - В огне повенчанные. Рассказы

Часовой широко распахнул дверь камеры, и дежурный офицер, неотступно сопровождаемый двумя солдатами с карабинами, вошел в камеру. Через минуту все шестеро пленных молча по одному вышли в коридор и построились вдоль стены цепочкой. Первым из камеры вышел Отто. В коридоре терпко пахло застоявшейся сыростью, кислыми щами и хлоркой.

Провожая взглядом шестерку пленных, часовой вслух досадно проговорил:

— Эх ты, фрицюга, еж твою за ногу, в Сибирь не хошь… Да я бы сейчас туда на крыльях улетел, хоть на один денек, хоть одним глазком посмотреть…

…Все это всплыло в памяти Сибирцева за какие-то несколько минут, в течение которых он напомнил Отто об обстоятельствах их первой встречи в горящем осажденном Кенигсберге. И Отто вспомнил эту встречу. Но лица Сибирцева он не запомнил.

— Вы, русские, очень походите друг на друга. А к тому же бои были такие, что все вертелось и горело, как в аду.

— Да, мы, русские, очень похожи друг на друга. И в этом, пожалуй, наша сила. Может быть, поэтому-то мы и выдержали под Москвой, на Волге и под Кенигсбергом.

Солнце садилось. Его остывавшие лучи, скользнув по парусиновому грибку над столиком, рисовали на желтой песчаной дорожке пирамиду с удлиняющейся вершиной. Все столики ресторана были заняты. У калитки толпилась очередь. Ветерок с Москвы-реки свежел. Вечер обещал быть прохладным.

…Потягивая из кружки пиво, теперь рассказывал Отто:

— С Кенигсбергского пересыльного пункта нас отправили на Украину, в Горловку. Это у вас, в Донбассе. Ехать пришлось долго. По ночам там небо бывает особенно синее, а звезды такие большие, что мне иногда казалось: Украина в несколько раз ближе к звездам, чем мой далекий Гамбург.

Правда, пыли много в городе, но это, наверное, участь всякого городка, где близко шахты. Больше четырех лет я работал на шахтах. Был крепильщиком, откатчиком, забойщиком… Зарабатывал неплохо, питание было хорошее… Вот там-то мы, — Отто улыбнулся и постучал ногтем указательного пальца о пивную кружку, — там-то, в Донбассе, мы научились по-русски понимать вот эту штуку. Хороший народ шахтеры.

— А потом? — спросил Сибирцев, подставляя Отто новую, только что принесенную официантом кружку пива и соленые сухарики. О чем-то задумавшись, Отто некоторое время молчал.

— Потом я был репатриирован на родину. Вернулся в свой Гамбург. Летел как на крыльях. А когда прилетел — вот тут-то все и началось!

— Началось? Вы это сказали таким тоном, будто на родине вас плохо встретили.

— Встретили меня хорошо, — вяло проговорил Отто, грустно наблюдая, как в кружке лопаются мелкие пузырьки пены, и разминая в пальцах сигарету. — Очень даже хорошо. У вас есть время? — Он поднял свои разноцветные глаза на Сибирцева. — Если хотите, я вам расскажу подробней, что меня привело теперь в Москву.

— Конечно, с удовольствием… — ответил Сибирцев, не зная, как можно еще выразить свой интерес к его дальнейшей судьбе.

Затянувшись сигаретой, Отто спокойно начал рассказ:

— Самое ужасное, что не известно вам, русским, и что страшной тенью ходит за плечами европейского рабочего, — это безработица. За полгода я исколесил весь левый берег Эльбы, толкался на все гамбургские верфи, молил работы у фабрикантов, любой работы!.. Проводил ночи у заводских ворот… И везде одно и то же: нет работы. А тут еще мать больна… — Отто закурил. — Как можно называть вас проще, по имени?

— Иваном, — ответил Сибирцев.

— Меня зовите Отто. У нас, у немцев, это имя так же распространено, как у вас, у русских, — Иван. — Отто умолк, словно приступая к тяжелой и нерадостной для него исповеди. — Представьте себе небольшую комнату с узким окном, с порыжевшей и вытертой мебелью. Эта комната мне казалась могильным склепом. В нее я, усталый и голодный, поздно вечером возвращался, чтобы еще острее почувствовать свое бессилие в мире, равнодушном к моему пустому желудку, безразличном к тому, что на моих глазах медленно умирает мать. Она пожила бы еще, ей еще можно было бы помочь, но не на что было покупать дорогие лекарства, приглашать докторов и вывозить на целебные курорты. Скулы матери с каждым днем заострялись, ее пепельно-серые губы всегда были плотно сжаты, а большие, немигающие глаза смотрели на меня с такой немой тоской, что мне хотелось плакать.

Всякий раз, когда она утром взглядом провожала меня и я наклонялся над ней, чтобы поцеловать ее в холодеющий лоб, она нежно говорила:

«Час добрый, сынок. Ступай, буду за тебя молиться».

Я пододвигал к ее изголовью чашку кофе, кусок хлеба и уходил из дому.

И вот однажды, помню, как сейчас, утро стояло звонкое, солнечное. На мостовой дрались воробьи. Я видел, как они разрывали острыми носами хлебную корку. И я позавидовал воробьям. Из распахнутых окон соседнего дома тянуло дурманящим запахом жареного мяса. Я глотал слюни и шагал вдоль улицы. Шагал бездумно, бесцельно, стараясь быстрей уйти от этих растворенных окон, откуда вырывалась сытость, остро била в ноздри и тошнотно кружила голову.

У одной из витрин, где были расклеены свежие объявления, я остановился. К этим витринам я подходил каждое утро и каждое утро отходил от них с каким-то озлобленным раздражением. Уходил и давал себе мысленно клятву, не тешиться пустой надеждой, что где-то кто-то меня ждет.

Когда я читал последнее объявление? о продаже породистой собаки со щенятами, вдруг почувствовал на своем правом плече чью-то тяжелую руку.

«Отто! Ты жив?!»

Я повернулся. На меня в упор смотрел человек, лицо которого мне показалось очень знакомым. Но сразу не узнал.

«Не узнаешь?» — спросил он.

Я обрадовался:

«Вальтер!.. Откуда?!»

Мы обнялись и расцеловались, как старые друзья. Мы были так рады, что не обращали внимания на любопытных прохожих, которые останавливались и наблюдали не совсем обычную уличную картинку Гамбурга, где чаще можно было встретить дерущихся и очень редко целующихся мужчин.

Лицо Вальтера светилось той искренней радостью, которую не вызовешь одной только вежливостью.

«Как ты живешь, старина? Где работаешь?» — спрашивал он меня и хлопал по плечу, как старого друга.

Упоминание о работе, очевидно, нагнало на мое лицо облако. На лице Вальтера после этого вопроса морщинки у сощуренных глаз стали короче, мельче. Потом улыбка его совсем погасла. Он смотрел мне в глаза виновато, словно готовился сообщить тяжелую и позорную новость.

«Я не работаю, — сказал я Вальтеру. — Вот уже полгода, как прибыл из русского плена и с утра до ночи шатаюсь по Гамбургу. Везде встречаю одно и то же: для тех, кто был в русском плену, работа в последнюю очередь. А ты, наверное, знаешь, что хвост этой очереди бесконечен».

«Это несправедливо! — возмутился Вальтер. — Не принимают на работу сержанта любимой дивизии фюрера!»

Только теперь Вальтер заметил, что я очень худ и бледен. Очевидно, глаза мои горели лихорадочным блеском голодного или больного человека. За семь лет, после того как мы виделись в последний раз, заметно постарел и Вальтер.

«Когда-то ты оспаривал звание чемпиона по танцам во всей Германии», — сказал мне Вальтер и ощупал мои ослабевшие бицепсы.

«Чтобы танцевать — нужно каждый день есть», — ответил я.

Вальтер все понял. Но он сделал вид, что не догадывается о том, что я голоден, — не хотел унижать старого друга. Он пригласил меня «поболтать» в более удобном месте — в ресторане, который находился в соседнем квартале. От этого предложения у меня чуть ли не забила слюна. Последний раз в ресторане я был до войны.

Денег Вальтер не жалел. Бифштекс по-гамбургски, черная икра, заливная рыба, кавказские соусы, коньяк, баварское пиво… — все это мне показалось сновидением наяву. Я ел много и жадно. Захмелел быстро.

В этот вечер я впервые за последние семь лет почувствовал себя человеком, для которого играла музыка, которому прислуживали официанты, швейцары с поклоном открывали двери…

Перед тем как рассчитаться с официантом, Вальтер положил свою выхоленную ладонь на мою огрубелую в русских шахтах руку и пристально посмотрел мне в глаза.

«Отто, ты хочешь работать?» — спросил он меня.

Что мог ответить на это человек, который вставал и ложился с мыслью о работе? Этот вопрос я принял за шутку.

«Ты думаешь, что я пью на деньги отца? — спросил Вальтер и очень близко наклонился ко мне. — Да, — говорил он мне, — мой отец фабрикант. У него капитал. Но я обхожусь на свои деньги. Не веришь?..»

Я молчал. Я ждал, когда Вальтер скажет самое главное, самое важное и значительное из всего того, что было им сказано за весь вечер. Но Вальтер загадочно молчал.

«Ты хочешь работать? Хочешь иметь много денег?» — снова спросил он. И тут я в лице Вальтера прочитал кое-что новое, чего раньше в нем никогда не было.

Я ответил, что хочу много работать и иметь хоть немного денег, что мне не на что даже покупать лекарства матери, а она умирает…