Повесть о несбывшейся любви - Анатолий Степанович Иванов

Алексей догадался, куда пошел Михаил, приподнялся и крикнул вслед:

– Мишка! Не надо! Не смей, слышишь?

Но Брага не обернулся. Алексей хотел сорваться и бежать, бежать в темноту, в ночь, где нет ни огней, ни домов, ни музыки. Но почему-то не мог даже пошевелиться, какая-то сила сковала его ноги и руки, перехватила дыхание.

Потом послышался снова шорох листьев и подошла Шура.

– Ну что же ты, Алеша? – грустновато сказала она. – Сам пригласил, а сам…

Она стояла перед ним, легкая, стройная, с голыми до локтей руками и всем этим пугающая его. В одной руке она держала жакетку, в другой платок, стояла, смотрела на него и чего-то ждала.

– Садись, садись… – торопливо проговорил он и подвинулся, хотя места на скамейке и без того было много.

Она села, положила на колени жакетку, платок и вздохнула.

В сквере был полумрак, фонари горели только у подъезда клуба, за высокими деревьями. Под деревьями рос подстриженный кустарник, он почти совсем облетел, но все равно был плотным, не пропускал ни одного лучика. А поверх кустарника, сквозь ветки больших деревьев, били от фонарей электрические полосы, скрещиваясь над их головами.

– Смотри, как красиво, – сказала Шура, глядя на эти полосы.

Вдруг за кустарником, возле подъезда, раздался голос Бориса:

– Эй, Брага… Агашу тут одну не видел?

– Какую такую Агашу?

– Шурку Ильину… С которой танцевал.

– A-а… Домой вроде пошла.

– Эх, черт… – воскликнул Борис, и голоса затихли.

Пока слышались эти голоса, Шура сидела и кусала губы. Когда они затихли, она немного успокоилась.

– Понимаешь… я ведь не умею танцевать, – неожиданно для себя проговорил Алексей.

– Зачем же тогда на танцы приглашал?

– Я хотел не на танцы… За город хотел.

– Не понимаю…

– А получилось на танцы.

Она подняла на него глаза, и Алексей обомлел. Сейчас, сейчас она хлестанет его, как кипятком: «Это зачем же… за город?!»

Но девушка опустила глаза и еще раз вздохнула:

– Какой-то ты… Не знаю. А может, наоборот… Может, ты очень хороший. Для Борьки вон все девчонки Агаши какие-то.

Она говорила, задумчиво, глядя на свой платок, будто хотела в полумраке разглядеть на нем рисунок.

– Какой же я хороший, дурак я, – быстро сказал, почти крикнул, Алексей.

– Тихо! – встрепенулась Шура и зажала ему ладошкой рот. Она глядела ему теперь прямо в глаза и улыбалась. – Тише…

Ладошка была горячей, жесткой. Вся кровь бросилась в голову Алексея от этого прикосновения, и он быстро встал.

Девушка тоже поднялась.

– А за город пойдем в следующий выходной, а? – попросила она.

– Ну конечно! Я же, говорю, сегодня хотел…

– Я там поучу тебя танцевать. – Девушка стала натягивать жакетку.

– Шура… Шура! – Алексей неуклюже стал помогать ей одеваться. И когда пальцы касались ее тела, он вздрагивал, как от электрических ударов.

– А теперь пошли домой. Только ти-ихо, тихо… Чтобы Борька не увидел. – Она взяла его за руку и с хохотом потянула из сквера. Но тут же прикрыла рот кулачком и еще раз сказала: – Тише…

По темной улице они шли молча и осторожно, точно боялись вспугнуть робко мерцающие в холодной вышине звезды. Девушка по-прежнему держала его за руку.

Возле калитки, под старым тополем, Шура торопливо сказала, оглядываясь почему-то в ту сторону, где недавно он стоял за деревом:

– Я буду ждать тебя там, где тогда… ящерку… Ладно? В двенадцать часов. Ты приезжай на велосипеде. Я тебя танцевать научу, а ты меня – на велосипеде ездить.

Шура говорила торопливо, шепотом, все поглядывая в сторону, и ему стало ясно, что она боится, как бы не появился из темноты Борис.

– Хорошо, – негромко сказал Алексей, чувствуя себя виноватым перед кем-то.

– Ну вот…

Девушка наклонила голову, чуть коснулась его груди, но тотчас подняла лицо. В неярком лунном свете оно казалось бледным, раскосые глаза ее смеялись, смеялись и поблескивали синеватым, режущим светом. И он невольно взял ее обеими руками за худые плечики.

– А Борьку я… не нравится он мне совсем. Ты понимаешь? – быстро шепнула она, сделала шаг назад и скользнула за калитку. Алексей в то же мгновение ужаснулся: неужели он осмелился дотронуться до ее плеч?! Она потому и убежала… И в воскресенье она не пойдет, не пойдет за город.

Всю неделю потом он казнил себя за то, что вел себя в тот вечер как идиот. Сперва неуклюже топтался в клубном зале, глупо, конечно, улыбаясь, потом сидел, надувшись как индюк, на скамейке в скверике, потом шел с ней по улицам и молчал. И наконец, грубо и нахально потянул к ней свои руки. Не придет!

Но временами он вспоминал, как смеялись ее узкие глаза, как они лучились синеватым светом. В такие минуты ему казалось, что все будет хорошо и что она придет.

Наступило воскресенье. Когда миновала первая половина дня и жестяные дребезжащие часы-ходики показывали десять минут первого, Алексей выбежал из дома, вскочил на велосипед.

Отъезжая, заметил что из своего дома вышел Борис и поглядел ему вслед.

…Шура сидела на пожухлой уже траве печальная и усталая. Когда Алексей подъехал, она медленно повернула голову к нему, тихонько улыбнулась.

– Что так долго? – спросила она. И, не дожидаясь ответа, добавила: – А мне грустно почему-то.

– Почему? – спросил он, чувствуя, что вопрос ненужный, что говорить надо не об этом.

– Садись, Алеша, – сказала она, не шевелясь. – Помолчим.

Лес был тихий, поредевший, прозрачный, и воздух тоже прозрачный, холодный. И лес, и белесое небо, и усыпанная сухими березовыми листьями земля словно ждали чего-то.

– Ты слышишь? – спросила вдруг девушка.

– Что? – Алексей прислушался.

– Разве ничего не слышишь? Кто-то и где-то тихонько шепчет и шепчет одно и то же: «Печаль полей, печаль полей…»

– Кто шепчет? Никто не шепчет. А грустно – это правда. Осенью всегда грустно.

Девушка пошевелилась, вытянув онемевшие, видно, ноги, чуть откинувшись назад, упершись руками в землю, запрокинула голову к небу.

– А я не хочу, чтобы было грустно! Ты понимаешь, я не хочу!! – вдруг закричала она. – Не хочу, не хочу, не хочу-у!

Шура упала на бок и зарыдала. Плакала она тяжело и горько, как ребенок, который никак не мог понять, зачем его обидели взрослые так глубоко и несправедливо.

– Шура! Ну что ты… – растерялся Алексей. – Не надо так. Ты слышишь? Ты слышишь?

Он дотронулся до ее плеча сперва робко, потом, осмелев, погладил ее, убрал с лица вымоченную в слезах прядь волос.

– Не надо…

Девушка поднялась, села, всхлипнула. Вытерла глаза маленьким белым платочком, сунула его обратно в узкий рукав розовой блузки.

– Ничего… это на меня находит иногда. Видишь,