Повесть о несбывшейся любви - Анатолий Степанович Иванов

и уйти, оставить здесь его одного. Он бы еще поплакал, уже не сдерживаясь, потому что понял вдруг: слезы облегчают.

Но они не уходили. Помолчав, Борис равнодушно спросил:

– Как же он тебя обманул-то, этот мужичок?

– А так и обманул, – встрепенулась Шура и опять заулыбалась. – Водил, водил по лесу – и раз! – исчез. Я стою прислушиваюсь – не играет.

– Что не играет?

– Ох, непонятливый! – сморщила девушка облупленный на солнце нос и бросила прутик, которым расправляла, расчесывала примятую траву. – Когда он тут, этот мужичок-то, если прислушаться – тоненькая музыка играет. Будто крохотный-крохотный ручеек звенит. А тут слушаю, слушаю – не звенит.

– Не звенит, значит? – переспросил Борька.

– Ага, не звенит, – вздохнула она. – Так и не показал грибного места.

– Мужики – они такие… Они обманывают, – проговорил Борька.

– Что? – повернулась к нему Шура. И медленно начала краснеть.

Шуре тоже было пятнадцать лет, но она казалась взрослее. Длинная и тонкая, туго обтянутая стареньким застиранным платьишком, из которого давно выросла, эта девчонка всегда чем-то напоминала Алешке ящерицу. Может, тем, что была подвижной, стремительной, появлялась всегда неожиданно: то вывернется вдруг из-за угла, выскочит из подсолнухов на огороде, когда он, Алешка, шел куда-нибудь мимо их домика, или неожиданно выйдет, как сегодня, из леса. И Алексей от этой неожиданности всегда вздрагивал.

Шура, кажется, заметила это и однажды спросила:

– Испугался, что ли?

– Боюсь я… ящериц-то, – ответил он ей. – А ты – как ящерка.

Она захохотала. Хохотала она хорошо, носишко ее в это время подрагивал, а глаза становились еще косее. Но это Шуру нисколько не портило.

– Так они не кусаются, – сказала она, отсмеявшись.

– Шуршат они в траве, вот что. Шмыгают.

– Ну и пусть шмыгают.

– Дак не поймешь, то ли это ящерица, то ли змея…

Шура тряхнула головой, задумалась. Потом, что-то сообразив, холодно пообещала, глядя прямо ему в глаза:

– Я вот принесу из леса ящерку да суну тебе за шиворот. Будешь знать!

И ушла, строгая и обиженная.

Чем он обидел ее, Алексей до сих пор не мог сообразить. И только сейчас вдруг догадался.

Сейчас Шура сидела неподвижно и снова глядела печально на свою пустую корзинку. «Чудная, – подумал он. – То хохочет, то… И в мужичков-грибовичков вот верит». И без всякой связи вспомнил вдруг, что ее отца тоже убили на войне, еще в прошлом году.

Сразу же у Алешки перед глазами встала утренняя картина: мать распечатывает конверт, подносит к глазам бумажку, хватает сухими, жесткими губами воздух и валится на пол… Жгучий тяжелый комок подкатился к горлу и остановился – не проглотить его, не выплюнуть. «Оставите вы меня или нет?» – хотел крикнуть он, но не мог, потому что из глаз потекли слезы, а сквозь стиснутые зубы едва не прорвался стон. И он отвернулся.

Отворачиваясь, Алешка заметил, что старенькое Шурино платьице сбоку, возле небольшой, с кулачок, груди, разошлось по шву, и сквозь дырку просвечивала темноватая, загорелая полоска тела. И на эту полоску почему-то безотрывно глядел Борька.

Потом-то Алексей и услышал его слова:

– Мужики – они такие… Они обманывают.

Алексей незаметно вытер кулаком глаза и поднял голову. Он увидел, что Шура холодно смотрит в упор на Бориса, как смотрела на него, Алешку, когда он сказал: не поймешь, мол, кто там, в траве, шуршит, ящерица или змея.

Она, краснея, торопливо прикрыла локтем порванное место и еще раз, со злостью, крикнула:

– Ты что?!

– Ничего, – ответил Борька, отводя взгляд в сторону. – Чего тут раскричалась? У Алешки вон отца убили, а ты… Идешь мимо, так иди…

Брови у девушки вздрогнули, приподнялись. И больше Алешка ничего не видел. Он уткнул голову в самые колени и сам почувствовал, как затряслась его выгнутая горбом спина. Рвущиеся из горла рыдания он еще мог сдержать, но со спиной поделать ничего не мог: она тряслась.

– Не надо, Алеша… Понимаешь, не надо, – услышал он дрожащий Шурин голос и ощутил на своем плече кончики ее пальцев.

– Иди ты… Поняла?! – взорвался он, поднимая мокрое лицо.

– Я уйду, я уйду сейчас, Алешка… – торопливо проговорила она. И закричала на Бориса: – А ты чего расселся тут?! Ступай отсюда.

– Катись ты! Пристала… – попробовал было огрызнуться Борька, но девушка подошла и толкнула его.

– Иди, иди… Айда, сказано!

Чтобы не упасть, Борька вскочил на ноги, сжал кулаки. Но Шура, не давая ему опомниться, все толкала и толкала его – Борис пятился, махал руками, что-то кричал. А потом плюнул и пошел впереди Шуры.

Алексей смотрел на уходящих с облегчением. Потом лег на траву, растянулся во весь рост и вволю наплакался, уже никого не стесняясь…

* * *

С того дня вроде ничего не изменилось на земле и будто все стало немножко другим. Улица, на которой они жили, стала будто чуть поуже и погрязнее, разномастные домики, выглядывающие из-за поломанных заборов и штакетников, казались теперь Алешке испуганными, унылыми, а небо над ними – пустым и неуютным.

– Ну что, Алешенька, – тихо сказала осенью мать. – Как теперь со школой-то? Кормиться как будем?

После похоронной у матери что-то случилось с сердцем, и она ушла с завода, где работала формовщицей в литейном.

– Что ж, пойду работать.

– А может, на пенсию проживем как-нибудь? Хлебные карточки дают ведь…

– Да что уж… Пойду.

И он стал работать учеником токаря, а потом токарем.

До войны завод выпускал сельскохозяйственный инвентарь – бороны, культиваторы, сеялки, а теперь делает гильзы для снарядов и даже минометы. Рабочих не хватало, иногда приходилось не выходить с завода по нескольку дней. Но зарабатывал Алешка хорошо, и в общем жили они с матерью более или менее сносно.

Отношения с Борисом у Алексея были прежние. Виделись они, правда, редко.

Однажды, когда он, усталый, шел с работы, чуть не засыпая на ходу – пришлось почти без перерыва простоять у станка две смены, – его кто-то догнал и тронул за плечо.

– Алеша…

Алексей обернулся. Перед ним стояла Шура. Она была одета в суконное, сильно потертое пальтишко, в руке держала ученический портфель, туго набитый книгами.

– A-а, – сказал Алексей. – Здравствуй.

– Здравствуй, здравствуй, – смеясь, сказала девушка. Было утро, апрельское солнце светило ей в глаза, и, видно, от этого они лучились.

– Ты откуда это так рано? – спросила она, помолчав.

– С завода я.

– Ага… А я в школу. Ну, до свидания.

Еще раз улыбнулась своими косыми глазами и побежала дальше, прижав к груди портфель обеими руками. Но вдруг обернулась и крикнула:

– Ящерицу-то я тебе положу за шиворот.

Подошел Борька с полевой сумкой через плечо, тоже набитой учебниками.

– Привет рабочему классу! – крикнул он. – С