Глумовы - Федор Михайлович Решетников

который щелкал мелкие кедровые орехи. Все катающиеся, гуляющие и смотревшие стоя на катающихся были очень веселы, пели, кричали, хохотали, если кто-нибудь перевертывался на катушке и раскраивал себе нос или губу. Версты за полторы от катушки, налево шла потеха ребят: они с ожесточением дрались, и на эту буйную толпу с удовольствием смотрели несколько человек рабочих.

Походила Прасковья Игнатьевна несколько времени, горько ей; молодые мужчины то и дело приглашают ее прокатиться, а она спрашивает: «Где Курносов?» Ей отвечают: «У Савки в лавке».

Пошла; глядит в разные стороны. «Нет, не найдешь: народу видимо-невидимо»… Вдруг видит: народ валит от катушки в одну сторону, народ хохочет, кричит: «Хорошенько! так его! его выстегать бы!.. Кто это? – Курносов Аристархова бьет. – Увели в полицию. – Ково? – Курносова».

«Экая я несчастная!» – думает Прасковья Игнатьевна и идет домой.

На другой день она отправилась к исправницкому письмоводителю.

Письмоводителем таракановского заводского исправника в это время был урядник горного правления Иван Иваныч Косой. Сам исправник хотя и смыслил следственную часть, но мало занимался делами, потому что честно производить следствие нельзя было. Например: накуролесит много приказчик – ничего не будет приказчику, стоит только подарить исправника; представят к исправнику рабочего с полосой железа, и рабочий по следствию оказывается большим вором; если же рабочий сам не промах или заподозрится состоятельный человек, то дело составится так, что в нем виноватого никого не найдено. Если бы исправник был человек честный, такой, каких требовал закон, то ему не прожить бы в заводе ни одного месяца: его бы обвинили во взятках. Поэтому исправник брался только за самые крупные дела, а остальное сваливал на письмоводителя, который сам писал допросы и показания, часто подписывался под руку исправника и даже так ловко вел дела, что о многих исправник вовсе не знал. На этом основании Косова знали больше исправника, и все обращались сперва к нему, а уж потом к исправнику, который в свою очередь отсылал к письмоводителю – и пр., и пр…

Косой, человек лет тридцати, краснощекий, с коротенькими волосами и в форменном сюртуке, отбирал допросы от одного рабочего.

– Ты не рядись.

Рабочий достал из-за пазухи кошель, достал из кошеля неохотно трехрублевую и подал письмоводителю.

– Э-э!

– Ослобони, Иван Иваныч… сам знаешь, дело торговое… по насетке (по наговору).

– Ничего не могу сделать: Яковлев подарил лошадь управляющему.

Письмоводитель стал писать, потом немного погодя спросил рабочего:

– Подпишешься?

– Прочитать бы.

– Это еще что? Эдак всякий будет читать, у меня времени не хватит… Подписывай.

Рабочий подписался.

– Андреев! – крикнул Косой.

Вошел десятник.

– Запри.

– Батюшко, Иван Иваныч…

– Ну, ну!..

Рабочего увели. Вошла Прасковья Игнатьевна, низко поклонилась письмоводителю.

– Ты что?

– Ослобони Петра Саввича.

– Кто он? чей?

– Курносов.

– В лазарете!

Пошла Прасковья Игнатьевна в лазарет. Это было большое каменное здание, находящееся за фабриками. В нем было две половины: черная и белая. В черной помещались непременные работники и их жены, а в белой мастеровые. Курносов лежал в белой. Прасковья Игнатьевна едва узнала своего мужа: нос сделался вострым… При виде жены он что-то пробормотал и пригласил ее рукою сесть на кровать.

Она села.

– Петя! голубчик, – говорила, рыдая, Прасковья Игнатьевна; сердце ее словно на части разрывалось.

Но Петр Саввич только руками разводил.

Посидела Прасковья Игнатьевна у больного с час и пошла.

– Вылечите его ради Христа, – говорила она фельдшеру.

– Вылечим, – утешал ее фельдшер.

Вышла она из лазарета, ее пошатывает; она плачет.

– Господи, какая я несчастная!

– Что у те, али кто помер? – спросил ее мастеровой.

– Ой, муж хворает!

– Эко дело! Уповай на Бога.

Отошла Прасковья Игнатьевна немного, остановилась и не знает, что делать. Домой идти страшно. Ноги отказываются тащить; живот болит сильно. «Пойду я к ворожее Бездоновой… спрошу ее»… – И отправилась она к Бездоновой, жившей за лазаретом в фабричном порядке.

XIV

Марфа Потаповна Бездонова жила на самом краю завода, под горой. Дом ее старый, стены кое-как поддерживаются подпорами, и не защищай его гора и противоположные дома от ветра, он давно бы рухнул на какую-нибудь сторону. К этому дому даже заплота нет; заплот был, да понемногу рассыпался, а строить новый Бездонова, говорят, не считала за нужное. Говорят, что на предложение построить заплот, она имеет такое свое мнение: «построю – помру». Но у нее было тоже опять-таки, говорят, на это несколько причин, и из них самая важная: через ее двор ходили к внуку ее Корчагину беглые рабочие, которые приносили ему будто бы золото.

В избе Бездоновой темно и не было никого. Прасковья Игнатьевна кое-как дошла до лавки и села к окну. Она не видывала Бездоновой и думала теперь: «Как я буду разговаривать с ней, не видавши ее: как да она начнет ругаться»… Немного погодя в избу вошла сгорбившаяся старуха с белым морщинистым лицом и седыми волосами. Она кряхтела и охала; казалось, что она утомилась. Прасковья Игнатьевна встала.

– Здорово, бабушка, – сказала она.

– А кто тут? Темно, не вижу.

– Это я.

– А кто ты?

Старуха подошла близко к ней, стала разглядывать ее.

– Видала. Не ты ли учительша-то?

– Да.

– Вот какая ты!.. А… Ну, садись… Слыхала я, мать моя, о тебе много… Здоров ли Курносов-то?

Прасковья Игнатьевна заплакала.

– Голубка! – сказала старуха.

Когда Прасковья Игнатьевна успокоилась немного, старуха спросила ее:

– А ты не беременна ли?

– Ой, не могу! Беременна я, бабушка.

– Ну, так пойдем. Я те ко внуку сведу.

Кое-как Прасковья Игнатьевна доплелась до дома Корчагина, кое-как она взлезла на полати, а как взлезла, так и почувствовала страшную боль.

Она выкинула мертвого младенца и не могла прийти в себя часа три.

Марфа Потаповна Бездонова много пережила и времени, и людей, и много перенесла горя; другие женщины в ее лета забывают многое из пережитого, но она все помнит. Замуж она вышла не рано, но через полгода муж утонул. Другой муж попался чахоточный и тоже скоро умер; только с третьим мужем она прожила двадцать лет и прижила с ним двух сыновей и одну дочь. Но она и сыновей пережила и теперь живет в избе второго мужа, а в доме третьего мужа, находящегося рядом с ее избой, живет дочь Акулина Васильевна Корчагина, слепая женщина, с сыном Васильем Васильевичем и дочерью Варварой Васильевной. А так как Марфа Потаповна жила в своей избушке одна, да еще на отбойном месте у горы, то слободчане поговаривали, что она непременно с чертями водится. На это у них было несколько оснований, например, то, что ее в Козьем Болоте