Глумовы - Федор Михайлович Решетников

соленого сига в два фунта по 5 коп. за фунт, поросенка за 20 коп., масла и еще кое-чего. Не нарадуется она; соседки то и дело приходят к ней разузнать, чего она купила, рассматривают поросенка, хвалят, спрашивают, почем на рынке то и другое, хотя сами хорошо это знают, потому что без рыбного пирога и поросенка какой праздник? А заходят они для того, чтобы пригласить к себе в гости на завтра и узнать, пригласит ли их хозяйка к себе на завтра?

Суетня в заводе всеобщая: мужчины идут на площадь к конторе удостовериться, будет ли завтра угощение, т. е. приготовлен ли огромный стол. Приготовлен. Женщины бегают чуть не сломя голову на рынке, кричат и ругаются; там достраивают балаганы, а там толпится праздная толпа у кабака. К вечеру все прибрались, выпарились в бане, надели чистое белье, полежали, походили из дома в дом. Мужчины рано легли спать, а женщины и девицы где до утра, а где и до полночи не спали; у них много хлопот: то надо починить, то надо дошить, пригладить, приутюжить, примерить, посмотреться в зеркало, и хотя все это старо, но хочется завтра себя показать не неряхой какой-нибудь, а исправной хозяйкой или красавицей девицей-невестой… Теперь только и думать: как-то проведется завтра праздник? Все невзгоды, накопившиеся за целый год, забылись.

Рано утром пробудились хозяйки; рано растолкали они дочерей и рано затопили они печи. Ругают матери дочерей, ругаются сестры с сестрами, свекрови с невестками, и эта ругань идет все из-за стрянни: то не так, другое не ладно, и ругань пробужает мужей, братьев, которые, обругав баб, переворачиваются на другой бок и снова засыпают – на том основании, что сегодня не будет бить призывной колокол… Мало-помалу в избах раздается треск из печек, начинает пахнуть хорошо жареным и печеным. Стряпает и Прасковья Игнатьевна, а муж ее, помогая ей стряпать, то и дело дразнит ее:

– Не умеешь!

– Да отвяжись ты, чуча! прости господи, – сердится жена.

Курносов щиплет ее.

– Петька, свинья! Оболью щами-то.

Наконец печка у нее истоплена; в печке стоят горшок со щами, латка с поросенком и пекутся два пирога, один с рыбой, другой с малиной. Теперь на душе ее легко, и она вдруг присела, потом вскочила и, подойдя к мужу, чистившему свой сюртук, обняла и крепко поцеловала его, так что тот испугался.

– Эк тебя! – сказал он.

– Как я, Петя, рада! О-ох, как рада!

– Чему?

– Всему.

– Да одевайся!

Надела она подвенечное платье, на голову шелковую косынку, вдела в уши посеребренные медные сережки с янтарными язычками, на шею платок – все это продолжалось около часу, и в продолжение этого времени она успела вынуть из печи пироги и положить их на печь.

– Ишь ты, краля какая, Параша! – любуясь на жену, говорил Петр Саввич, одетый тоже по-праздничному.

– Что ты!! – И Прасковья Игнатьевна кокетливо посмотрелась в зеркало. Щеки ее покраснели. – И ты, голубчик, тоже хорош. – Голос ее дрожал. Она подошла к мужу, обняла его и еще раз поцеловала.

– Славно, Петя! Всегда бы так. А?

– Да! – вздохнул Курносов.

Ударили к обедне. Курносов стал торопить жену, которая принесла из погреба два жбана – один с брагой, другой с пивом, и поставила их на стол, который предварительно накрыла синей скатертью, вытканной ею же.

Вышли. Идут рядом. На дворе тепло; солнышко так и греет. На небе нет ни одной тучки. Легкий ветерок слегка колеблет концы платка, надетого на шею Прасковьи Игнатьевны. Из ворот многих домов то и дело выходят нарядные женщины – в сарафанах, красных ситцевых платках на головах, девицы с распущенными назади косами, заплетенными в разноцветные ленты; мужчины – в черных и голубых тиковых халатах, опоясанных пониже поясницы разноцветными опоясками.

Со всех порядков и улиц народ стекается к собору; все принимает праздничный вид.

Кончилась обедня; народ хлынул из церкви, давка произошла необъяснимая… Но народ не идет от церкви, а толпится на площади перед нею. Все чего-то ждут. Вот выходит из церкви все заводское начальство и управляющий. Мужчины сняли фуражки.

– Здорово, ребята! С праздником! – сказал управляющий.

Народ что-то прогудел.

– Выставить у конторы пять ведер водки на мой счет, – сказал он приказчику.

– Покорно благодарим! – гудел народ.

– Три дня гулять!! – сказал управляющий и сошел с крыльца.

Невозможно описать, с каким ожесточением рабочие подступили к водке, потому что пришедшего раньше трудно было оттереть от даровой попойки, а всего народу было по крайней мере человек триста и он постоянно прибывал. Многие даже дрались и от драки опрокинули столы с ведрами.

– Эй, вы, анафемы! что вы наделали! Добрались до даровой водки-то! – кричали стоявшие у столов, тузя и друга, и недруга во все стороны.

– Глядите, Гришка-то? – кричали рабочие, указывая на одного, который едва уплетал ноги.

Когда вся водка была выпита, народ разошелся по домам, где началось всеобщее угощение. Старшие в семействах угощали родню и друзей, не имеющих родни.

Завод загулял на славу. Загулял он потому, что его сегодня обласкали и подарили ему три дня свободы, а заводская свобода значит то, что в эти дни даже мелких воров прощают, в полицию не берут пьяных, народ может грубить начальству, сколько хочет, короче – все прощается, кроме крупных преступлений.

Если бы какой-нибудь новичок попал в это время на завод, у него бы закружилась голова: в домах пляска, пение, крик, ругань; на улицах идут полупьяные заводские бабы под руки с мужчинами и орут песни; танцуют молодые рабочие, играя на гармониях и балалайках; другие танцуют с девицами, наряженными в лучшие платья, сшитые на заводский манер; полупьяные ребята скалят зубы, аркаются с большими и малыми, играют в мячик, в бабки кувыркаются на чем попало. Велие веселие в заводе!

Вон у одного новенького дома в два окошка молодой мужчина, в красной ситцевой рубахе и синих изгребных штанах, босой, играет на балалайке «Барыню»; около него танцуют три женщины и двое мужчин – женщины в сарафанах, сшитых по последней моде, а мужчины в таком же наряде, как и музыкант, с тою только разницею, что у одного на голове фуражка с полукозырьком, а у другого на ногах надеты ботинки. Они так впились в танцы, что, кажется, все свое горе забыли: хохочут, ругаются, насвистывают, прыгают что есть мочи и щелкают друг друга по носу, губам, спине и рукам. Долго на них любовался старик с седыми длинными волосами, безбородый, умный, как видно по лицу; старик улыбался и… вдруг пустился в пляс…

Молодые люди не удивились этому, а каждый из них хотел