Ночевала тучка золотая. Солдат и мальчик - Анатолий Игнатьевич Приставкин

– Какой? – поинтересовался я.

– Особенный!

– Чем же я особенный-то, Наталья Власовна?

– Ну как же, – сказала Туся, но кто-то открыл дверь и позвал, и она крикнула, чтобы подождали, она очень занята. – Вот и Иван Орехович говорил, что тетка, видать, «шишка» и нужно пересмотреть твое дело, потому что по бумагам тетка не числится! Он сам проверял!

– Проверял? – спросил я, благодаря мысленно Тусю за ее глупое простодушие.

– Проверял… Он куда-то письмо написал, и вообще… Но ты не бойся. – Туся округлила глаза и понизила голос, поглядев на дверь, там могли подслушивать наши сексоты. – Пока твоих нет, я тебя не брошу… А как приедут, ты меня с ними познакомишь! Ладно?

Я согласился. Как приедут, я ее непременно познакомлю. А про себя подумал, что Туся хоть и дура, но не такая уж глупая дура, а вполне себе на уме. Вот только долго ей придется ждать, пока «мои» приедут. Подождут они с Чушкой да и скумекают, что дело-то нечисто! Тем более что им в письме отпишут про тетку, никакой, мол, у него, то есть у меня, тетки нет. Вот если бы им тогда документик под нос сунуть, тот, что о моем рождении… Или прямо книжкой с деньгами перед Чушкиным рылом потрясти?!

Только нет у меня их теперь: ни книжки, ни документов. Были, да сплыли. Когда я от Туси ушел, все о документах думал. Решил двигать к Чушке домой, чтобы не маяться в одиночку, но таким странным зигзагом пошел, что сам не заметил, как очутился на окраине около своего бугорка. Там и просидел, едва на ужин поспел, уж Кукушата вернулись.

Окружили меня, стали расспрашивать, особенно Хвостик, он радовался, прыгал и в глаза заглядывал:

– Серый! А Серый! Ты правда на станции был?

– Правда, – сказал я и отдал Шахтеру пачку папирос. Он удивиться не успел.

Но тут в столовой собрание устроили по поводу начала учебного года. Чушка, а потом Туся и директор школы – Уж – оратор к тому ж! – говорили о порядке и дисциплине. Ходить на занятия строем, за непосещение – карцер, ну и прочие привычные дела.

Все эти неновые новости мы приняли молча. Мы про себя знали, что школа нам не нужна. И Чушке не нужна, и Тусе, и Ужу… Мы из «спеца», и это в нас въелось, как клеймо, на всю жизнь. Нас и дальше всякие «спецы» ждут: спецучилища (под надзором), спецремеслуха… спецколония… спецлагерь…

И спецохрана, само собой. А стаж нам, точней «спецстаж», начисляется с рождения. С корзины то есть, которая уже с решеточкой.

И везде, везде там свое образование, и учителя свои, и школа совсем другая. Там Сабанеев не в чести, ибо он может помочь выжить карасям, но нам помочь выжить в тех «спецусловиях» не может.

Вот в моей «Истории», которую я подобрал в светлый час на пожаре… А светлый оттого, что горел-то дом ночью и светло было! И все наши хапали из огня что ни попадя, какую-то тумбочку с продуктами расшарапили… Только мне из тумбочки ничего не обломилось, а я от огорчения книжку подобрал, у нее уже края тлели! Посмотрел: «История»! Что за «История» такая, вот пожар – это правда история, да еще, видать, уголовная, потому что легавые прибежали… А мы – тикать, я книжечку скорей за пазуху! От нее и до сих пор дымом пахнет! А мне, когда читаю, все кажется, что дымом пахнут истории, которые в ней рассказываются. А там, значит, есть история про Всемирный потоп, как всю землю залило водой, а один старик-то не растерялся, сколотил плот да всех тварей на него и насажал, и чистых, и нечистых… Тем и спаслись… Он их небось в корзинках держал… А на некоторых корзинках, чтобы не спутать, бирочка: «нечистый»! Как про нас написано, мы, ясное дело, нечистые, потому что грязные… А Чушка – в роли того старика. Небось на плоту-то «спецрежим» был, иначе бы перетопли все!

Носит нас по океану, а куда причалим, неизвестно. Да и причалим ли? Вот вам и Сабанеев! Который о карасях болеет и лещах разных.

За размышлениями я чуть главного не пропустил. А главное вот что: до школы остались недели, и нас посылают в колхоз на уборку свеклы.

До меня дошло, когда все закричали «ура»: поездки в колхоз у нас любят. В колхозе воля, в колхозе жратье! Хочешь – иди в поле, а хочешь – в лес, никаких тебе ментов и легавых, кроме пьяного бригадира дяди Феди. В лесу, правда, не слишком разживешься, гриб там какой-то схаваешь, орех подберешь, и все. Зато в поле много кой-чего съестного растет, свекла к примеру, ее можно сырой жрать, или турнепс, или морковь… А морковью брюхо набить – счастье!

Нас распустили, велели ложиться спать, с утра пораньше будет от колхоза машина. Я лег и все о документах своих зарытых думал.

Колхоз колхозом, а документы обратно добывать надо.

Кругом гудели разговоры вокруг поездки, вспоминали, как в прошлый год на рынок колхозный бегали.

На том же рынке можно даже под ногами что-то найти. Теряют все и везде, но тут особый глаз нужен. В «спеце» есть такие, их почему-то «грибниками» зовут. Вот и сейчас один «грибник» похвалился, что червонец вчерась нашел! А кто-то сказал:

– А я сотню видел… Правда, не успел, другие из-под носа вырвали!

Тогда крикнули:

– Эй! Дайте свет, хочу посмотреть на фраера, который сто рублей видел! Может, он сто вшей видел! А не сто рублей!

И снова заржали.

Известно, что люди теряют бумажники, кошельки, даже хлебные карточки. Но только все знают, что хотя легенды о больших деньгах бытуют среди «спецов» все время, а вот находят-то мелочишку, рубль там или два. Хвостик однажды рылся в помойке, видит, мокрый рубль лежит. Схватил, а он не целый – половинка! Так Хвостик, бедный, всю помойку в поисках второй половинки перерыл, а потом от огорчения заплакал.

Я слушал чужой треп про деньги, как кто-то их нашел и сукой божится, что нашел, а ему не верят. И правильно делают, что не верят. Я бы тоже не поверил, да ведь сам недавно закопал. Не сотню, даже не тысячу!

И вдруг мне стало холодно от мысли, что их там уже нет, без меня откопали. Потому что любой, кто придет на бугорок, а бродят там многие, всякая шушера, сразу увидит, что землю тут рыли. Это только кажется, что надежно землей присыпано и мусором забросано… У такого, как наши «грибники», глаз навострился на штык в землю-то видеть!

Я даже подскочил, вообразив, что это, мое, завернутое в бумажку, кто-то тырит в тот момент, когда я тут разлеживаюсь, байки дурные о находочках слушаю.

А у меня своя находка, родная, кровная, в этот момент пропадает!

Ай да Серый! Ай да ловкач! За бесплатно подарочек кому-то сделал! А сам теперь червонец найти мечтает!

Я натянул штаны, а рубаху в руках потащил, якобы в уборную, которая на дворе стоит. Выскочил на крыльцо, а тут как тут наша Туся дежурит, со сторожем лясы точит… А сторож-то, мы это знаем, хоть инвалид, а Чушке да в милицию все доложит. Ему где-то полчелюсти снесло, так вторая половина, как целая, доносит!

Он за свои нынешние геройства даже паек особый получает! Как же! Не просто пацанов, а опасных, то есть «режимных», сторожит!

Протрусил я мимо него да Туси, в темную уборную забежал. Кожей, пока летел, почувствовал, что ко всему еще и дождик накрапывает. Вернулся, спиной ощущая: криворотый меня глазом проследил, – и опять нырнул под одеяло. Чуть согрелся, стал дальше думать, как со своей оплошкой быть. В окно если удрать, то надо час, а может, два не спать. Да если и выскочу, в темноте-то мне документов не найти.

Всю ночь, даже не просыпаясь, я слушал: дождь шумит, разойдясь за окном. А мне все снилось, что я под этим дождем ищу свои документы. Одну ямку вырыл, не нашел, стал другую рыть, и третью… и четвертую… Наверное, за ночь я ямок сто вырыл, но так ничего не нашел. А когда проснулся утром, у меня пальцы от копания болели.

14

Утром я сбегал и откопал свои документы, они даже