Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

в кино видели войну? – И, поворачивая к Клавдии голову, он совсем другим, подкупающе бережливым тоном признался ей: – Я, Клавдия Петровна, хоть по профессии и военный человек, а не знаю, как мне сейчас ответить вам. Но и успокаивать вас как женщину, пускать дым в глаза не хочу. По моей догадке, пора бы уже людям и поумнеть, но, как видите, я и сам пока на эту свою догадку не очень надеюсь. Не только сам еще продолжаю эти штуки носить, – он скосил глаза себе на погон, – но и вашего сына пытаюсь к этому приучить. Чтобы он, между прочим, и своей матери не так стыдился, когда она, по его мнению, неуместные вопросы начинает задавать. – Он повернул голову к Ване. – Еще и как уместные, курсант Пухляков.

И Клавдия не сказала бы, что это его заступничество было неприятно ей, хотя и жаль было Ваню, который все это время, пока полковник выговаривал ему, стоял перед ним вытянувшись в струнку.

Но тут вдруг полковник, улыбнувшись одними глазами, сказал:

– Вольно, Ваня, вольно.

* * *

Наконец-то у хуторских женщин появилась возможность посмеяться над Клавдией, чего раньше они никогда не могли себе позволить. Теперь же и она оказалась перед ними уязвимой. Еще бы, если ей вдруг вздумалось и встречать, и провожать этого купленного за Доном племенного жеребца, когда дед Муравель утром прогонял мимо ее дома свой табун в степь, а вечером возвращался с ним в хутор. И чуть ли не каждый день покупает для этого Грома в сельпо по кило сахару.

Смеялись соседки Клавдии, когда она, едва завидев табун, по-мужски заложив пальцы в рот, подзывала к себе жеребца свистом и начинала угощать его, к неудовольствию деда Муравля.

– Балуй, балуй, – подъезжая к Клавдии на своей смирной гнедой кобылке, говорил старый табунщик. – Он и без этого никакой над собой власти не желает признавать. Чисто граф.

– А вы, дедушка Муравель, попробовали бы к нему с лаской, – советовала Клавдия.

– Ну да, а он в этот момент или своими зубищами за плечо тебя тяпнет, или копытой отблагодарит. Может, за все это и мне его начинать с ладошки сахаром кормить?

– И это бы хорошо, – серьезно подхватывала Клавдия. – Вы и сами увидите, что так он быстрее к вам привыкнет. Вы только посмотрите, как он глудочку берет. Ах ты мой ласковый! – И она гладила Грома.

– Тогда ты, Клавдия Петровна, как член правления поставь, чтобы мне и на всех других лошадей по полтонны сахару отпускали из кладовой на каждый день, – язвительно говорил дед Муравель под смех соседок Клавдии, наблюдающих из-за своих заборов эту сцену. – Чем они хуже твоего Грома?

– Но и не такие, как он… – Своей щекой Клавдия мимолетно прикасалась к морде Грома.

Соседки пуще прежнего смеялись над ней, а старый табунщик ругался:

– Ты эти шутки брось. Этому зверю ничего не стоит тебе полголовы отгрызть, а отвечать как за нарушение безопасной техники все равно придется мне.

– Ничего, я, дедушка Муравель, как-нибудь сама отвечу. Иди, Громушка, иди, видишь, нам с тобой и посвиданничать нельзя. Иди в Дон купайся, пока еще не захолодала вода; за день она нагрелась и теперь теплая. – И, легонько подталкивая жеребца, она отпускала его от себя.

Но бывало и так, что она вдруг подтыкала подол платья и, не успевал старый табунщик рта открыть, оказывалась на спине у Грома. И тот, как будто того ждал, рысью трогался с места, заезжая с нею впереди табуна в Дон, и там она купала его, полоскалась вместе с ним в воде прямо в платье. Возвращалась по улице верхом, вся мокрая и веселая, на зависть своим соседкам, которым ничего иного не оставалось, как иронически прохаживаться по ее адресу из-за заборов, потому что сами они на подобные выходки, конечно, были не способны. Это только одна на весь хутор Клавдия Пухлякова и могла позволить себе охлюпкой скакать, как какая-нибудь девчонка, да теперь и не каждую девчонку уже заставишь взобраться на лошадь. Как будто больше не на чем в наше время ездить.

Но тут вдруг дед Муравель, замыкавший на своей кобылке искупанный в донской воде табун, начинал во всеуслышание восхищаться Клавдией, а заодно и стыдить зазевавшихся за заборами женщин.

– Видали живую казачку, а?! – победоносно кричал он. – А вас, толстозадых, теперь нужно на лошадь краном подсаживать. Вы теперь только на «Москвичах» да на «Волгах» привыкли. Эх вы, курицы! Курицы вы, а не казачки!!

И под огнем этой уничтожающей критики женщины спешили скорее попрятаться за свои заборы; но потом, перегруппировав силы и дождавшись подходящего момента, они прибегали к коварному контрманевру.

– Гляди-кась, Клава, как он уже знает тебя, – хвалили они ее, когда дед Муравель опять прогонял свой табун по улице. – Только издаля завидит и уже мчится к тебе, шарит, стервец, по карманам. А вот к дедушке Муравелю никак не хочет привыкать.

Услышав это, старый табунщик коршуном взвивался над своей кобыленкой:

– Ты, Клавдия Пухлякова, своими взятками уже окончательно ему отбила аппетит. Вечером, когда насыплю овса, и не смотрит на него. Я председателю буду жаловаться на тебя.

Клавдия великодушно разрешила:

– Жалуйтесь, дедушка Муравель. А вот за то, что у вас все лошади слепнями побитые и в хвостах у них неизвестно чего больше, волосьев или репьев, вас на правлении могут совсем от табуна отстранить.

Дед Муравель выходил из себя:

– Что я им, своими руками буду репьи выбирать?!

И под его возмущенную ругань женщины опять спешили взять реванш не только за свое недавнее поражение, но и за те прежние годы, когда они без риска для собственной репутации не смели прикоснуться к Клавдии дерзким словом. Катька Аэропорт кричала ей, поднимавшейся от Дона верхом на Громе в мокрой юбке:

– Теперь тебе, Клавдия, осталось только на юбку лампасы нашить.

Клавдия отговаривалась:

– Что же мне делать, если мой родный батюшка всю жизнь в колхозе конюхом был и меня сызмальства этой же болезнью заразил?

Подбочениваясь, Катька Аэропорт начинала притоптывать:

Мне бы, молодой, да ворона коня,

Мне бы, молодой, да ворона коня,

Я бы добрая казачка была,

Я бы добрая казачка была.

Клавдия все еще надеялась отшутиться от нее:

– Мой же Гром не вороной…

Но Катька уже входила в роль:

– Какой же вороной, если он такой же красный, как мой сержант-квартирант. А вот твоего, Клавдия, квартиранта-полковника и масть не разберешь, потому что он кругом лысый. Но зубы у него еще