Том 1. Сказки, легенды, притчи. Демиан. Сиддхартха. Путь внутрь - Герман Гессе

Я не мог оторваться от этого взгляда и почувствовал, тогда совсем еще не осознанно, что-то очень необычное. Я видел, что это лицо не мальчика, а взрослого мужчины, также мне казалось, или я чувствовал, что это не просто лицо мужчины, а еще и нечто иное. Было такое ощущение, что в нем порой проявляются черты женского лица, так что минутами оно казалось не детским и не мужским, не молодым и не старым, а как будто тысячелетним, не знающим времени, относящимся к каким-то иным исчислениям, нежели к тем, в которых мы живем. Так могут выглядеть животные, деревья, звезды, я не знаю что; тогда я ощущал все это не буквально так, как пишу об этом теперь, будучи взрослым, но как-то похоже. Может быть, он был красив и нравился мне, может быть, казался отвратительным, сейчас трудно сказать. Я видел только, что он был не таким, как мы, он был зверем, духом, образом, не знаю кем, но другим, невообразимо другим, чем все мы.

Вот и все, что я помню, а может быть, даже эти воспоминания тоже часть уже более поздних размышлений.

Минуло несколько лет, прежде чем я вновь соприкоснулся с ним близко. Демиан не участвовал в церковной конфирмации вместе с мальчиками своего возраста, как того требовали общепринятые правила, и это вызвало множество слухов. В школе заговорили о том, что он, вообще-то говоря, еврей или даже язычник. Другие утверждали, будто бы он, как и его мать, вообще не исповедует никакой религии или является членом какой-то таинственной и ужасной секты. В этой связи, как я помню, высказывалось даже подозрение, что он живет со своей матерью как с любовницей. Наверное, он действительно воспитывался вне какой бы то ни было религии, и это могло сказаться на его будущем, и, видимо, потому его мать решила теперь, что двумя годами позднее, чем сверстники, но он все же должен пройти конфирмацию. Вот и получилось, что несколько месяцев он вместе со мной ходил на занятия, где нас готовили к этому событию.

Какое-то время я держался вдали и не хотел приближаться — слишком много было разговоров и тайн вокруг Демиана. Помимо этого, мешало чувство, что после истории с Кромером я у него в долгу. К тому же именно теперь у меня было много забот с моими собственными тайнами. Период конфирмации совпал со временем самых важных открытий в сексуальных делах, так что при всем желании я не мог по-настоящему сосредоточиться на благочестивых помыслах. Вещи, о которых говорил пастырь, оставались где-то далеко, в священной тихой абстракции; они, конечно, были прекрасными и ценными, но не вызывали во мне ни малейшего интереса, ибо меня волновали совсем другие вопросы.

Чем безразличнее становился я в этом состоянии к религиозным проблемам, тем интереснее делался для меня опять Макс Демиан. Казалось, что-то связывало нас. Мне хотелось бы разобраться, что же это было. Насколько я помню, это началось однажды ранним утром, когда в классе во время урока еще зажигали свет. Наш учитель богословия начал говорить о Каине и Авеле. Я почти не обратил внимания на это, потому что не выспался и теперь еле слушал. Но тут священник, возвысив голос, стал рассказывать о печати Каина. Я вдруг ощутил как бы прикосновение или предостережение, поднял глаза и увидел устремленный на меня взгляд Демиана: из первого ряда он повернул ко мне лицо; его светлые, как будто говорящие глаза смотрели с выражением серьезным и одновременно ироническим, которое я знал. Это длилось одну секунду, но с того момента я напряженно, с неотступным вниманием слушал рассказ священника о Каине и каиновой печати, ощущая в глубине души, что это было не так, как он учит, что это можно понять по-другому, что это можно критиковать!

С того момента между мной и Демианом восстановилась связь, и, странное дело, едва только возникло ощущение внутреннего контакта, как тотчас каким-то магическим способом оно стало пространственным. Не знаю точно, сам ли он так устроил или это была чистая случайность — в те времена я еще верил в случайности, — но несколькими днями позже Демиан вдруг пересел и оказался на наших занятиях прямо впереди меня. Я и сегодня вспоминаю, как приятно было, сидя в переполненном классе и вдыхая спертый воздух, какой бывает в домах бедняков, улавливать свежий запах мыла, исходящий от его волос. Еще через несколько дней он опять пересел и занял место рядом со мной — место, на котором и остался всю зиму и всю весну.

Утренние занятия совершенно изменились. Они уже не были скучными и убаюкивающими. Я ждал их. Иногда мы оба слушали священника с величайшим вниманием, одним лишь коротким взглядом сосед обращал мое внимание на какую-либо примечательную историю или необычное изречение. Другого, очень определенного его взгляда было достаточно для того, чтобы пробудить во мне потребность критиковать и сомневаться.

Однако очень часто мы были плохими учениками и вообще не слушали того, чему нас хотели научить. Демиан всегда был учтив по отношению к учителям и сотоварищам: я ни разу не видел, чтобы он позволил себе обычные мальчишеские глупости, громко смеялся или болтал, вызывая недовольство учителей. При этом он умел тихо и незаметно, больше взглядами и знаками, чем словами, вовлечь меня в свои занятия — занятия, которые отчасти были очень примечательного свойства.

Он говорил мне, например, о том, кто из школьников его интересует и как он их изучает. Многих Демиан знал очень хорошо. Он говорил перед уроком: когда я подниму указательный палец, тот или этот обернется к нам или почешет в затылке и т. д. Во время урока, когда я успевал уже позабыть его слова, Макс вдруг резким движением поднимал указательный палец, я тотчас же искал глазами упомянутого ученика и видел, как тот, будто его потянули за веревочку, делал соответствующий жест. Я изводил Демиана просьбами хоть раз проделать то же самое над учителем, но он не соглашался. Только однажды, когда я, придя на урок, рассказал, что не выучил заданное и надеюсь лишь на то, что меня не спросят, он мне помог. Священник искал, кто бы из класса прочел наизусть отрывок из катехизиса; его блуждающий взгляд остановился на моем виноватом лице. Он медленно приближался, готовый указать на меня пальцем и произнести мое имя, но вдруг забеспокоился, стал теребить свой воротник и подошел к Демиану, который пристально, не отрываясь, смотрел на него, как будто хотел его спросить о чем-то. Потом священник вдруг