Том 1. Сказки, легенды, притчи. Демиан. Сиддхартха. Путь внутрь - Герман Гессе

воплощенных в авторском повествовании, но и вложенных в речи самих героев. Особенно интересен последний разговор Гольдмунда с Нарциссом — разговор двух мудрецов, по-разному пришедших к своей мудрости.

Христианскими идеями проникнуты слова Нарцисса, но, как сомневающийся Карамазов, говорит Гольдмунд: Творца — принимаю, творение же Его — нет. Но разве совершенный Творец и несовершенная тварь — не основное утверждение христианства, не на преодолении ли тварью своего несовершенства оно зиждется? И Гольдмунд преодолевает эту неполноценность по-своему — через чувство и образ. «Праобраз, — говорит он, — духовен», а само искусство есть преодоление бренности, тленности, смерти. Праобраз — это та же мысль, «идея» философов, идея божественная, постижение которой дается не только научно-умозрительным, но и художественно-чувственным путем. И если Нарцисс видит в Гольдмунде эту духовность, то и Гольдмунд уже знает, что мыслители — те же поэты, только лишенные средств образного выражения: поэты без стихов, художники без кисти, композиторы без звуков. Нарцисс и Гольдмунд становятся равноценными, истинными «друзьями», сливаются в один образ: Нарцисс — как поэт чистого мышления, Гольдмунд — создатель, мыслящий образами; оба они идут к гармонии от единого Духа, только для одного гармония — в искусстве, для другого — в философски постигаемой религии. Романтическая идея о синтезе философии, поэзии, математики и музыки получает здесь некое завершение, превращается в своего рода религиозное действо, в котором участвуют и богословие, и наука, и жизнь, и искусство. Замечательно, что действо это совершается внутри пути христианского.

Религиозна и повесть, предваряющая роман «Игра в бисер», — «Паломничество в Страну Востока». Ее главный герой, Лео, «магистр» духовного братства, Ордена избранных, символически совершающих паломничество на Восток, противопоставлен тезке самого Гессе (в повести — Г. Г.; эти же инициалы соответствуют и имени героя в романе «Степной волк» — Гарри Галлера), герою заблудшему, который якобы «потерялся» (т. е. потерял самого себя). Лео — не только «господин» Ордена, но он и слуга его, служитель, диакон: объединение, характерное и для христианства, и для обычаев древнего Китая, и символическое для самого Гессе, связывающего здесь разные религиозные представления.

Повесть является своеобразной аллегорией — собиранием истинного знания из внешне разрозненных, но духовно родственных друг другу фрагментов, умозрительно объединяемых в некую универсалию, в романтический синтез.

Какие же фрагменты собирают члены духовного братства на пути к Востоку, к прародине, и кто входит в этот духовный союз?

Дорога к Стране восходящего солнца лежит, оказывается, через самые близкие окрестности Швабии и Швейцарии, а среди паломников и их друзей — и рыцари старофранцузского эпоса, и немецкие поэты-романтики, и образы индуистской и буддистской религии; друзья самого Гессе и герои его произведений; средневековые короли и современные писателю музыканты и художники; персонажи Ветхого Завета и отцы христианской церкви. Подобно тому как Фауст искал вечно женственное, видя его в Елене Прекрасной (нашел в Мадонне!), так и «рыцари» Гессе ищут вечную женственность в образе Фатьмы, дочери пророка Магомета: она их путеводитель, ключ к тайне бытия, вариация Софии Премудрости.

Вся эта фантасмагория перевита алхимическими и архетипическими символами, помогающими Гессе вместе с выдуманными им героями проникнуть внутрь себя, за пределы бессознательного, где и находится откровение, «золото», божественное тайнознание.

Герою повести Г. Г. кажется, что заблудился не он сам, а глава-слуга Ордена Лео, который бросил братство на произвол судьбы, и путешествие прервалось. Когда герой, найдя Лео (это означает и обретение в нем господина), возвращается к «братьям», его символически судят: он должен найти в архивах Ордена свое жизнеописание, т. е. как бы найти самого себя. После манипуляций, похожих на магические действия и имеющих аналогию не только со «сновидческой» символикой Юнга, но и с алхимическими символами розенкрейцеров (само имя Лео, лев, является символом золота, огня, истины и, по Юнгу, самости), Г. Г. обнаруживает и получает в подарок статуэтку — не то из дерева, не то из воска, — изображающую двойную фигуру: с одной стороны — он сам, бесцветный и невыразительный, олицетворяющий бренность и тьму, с другой — сияющий красками Лео как символ света и жизни. Внутри фигуры можно различить, как тьма устремляется к свету, как бренный и темный Г. Г. постепенно поглощается светлым Лео, что и означало торжество истины и наступление Солнечного царства.

Аллегорический, притчевый смысл повести совершенно иллюстративен: идеи Гёте побеждают здесь идеи романтиков и сливаются (как и в «Степном волке»!) с солнечным Моцартом; Нарцисс соединяется с Гольдмундом; религиозная вариативность становится идеальным синтезом, универсальной утопической религией, духовно сближающей ислам и буддизм, индуизм, религиозно-алхимическую мистику и христианство. Не будем судить о том, хорошо это или плохо, но таково свойство художественного мира Гессе и поэзии вообще: достаточно вспомнить символическую фантастику второй части «Фауста», героя которой Гёте тоже приводит к истине и к спасению, но спасению христианскому (к вечно женственному в образе Богоматери). И Г. Г., проделав путь снизу вверх и обретя в Лео господина — и свет, и истину, — приходит, по существу, к идее христианской, в которой и преображается религиозный синтез: деятельный и вместе с тем созерцательный путь к Абсолюту.

После этой повести Гессе снова обращается к индуистской тематике и в притче «Индийская судьба» показывает новый путь к истине.

Судьба ведет героя этой притчи от иллюзорности внешнего мира, от бренности славы, земной любви, наслаждений и счастья, от необходимо связанного со всем этим страдания как расплаты за успех — к самому себе: к нравственному просветлению, совершенству и полноте такого одиночества, одиночества человека, познавшего мир через его отвержение и именно поэтому идущего путем слияния души и Духа.

Будучи включенной впоследствии в роман «Игра в бисер», эта притча придала и соответствующий смысл его идеям.

Игра в бисер — метафора, означающая собирание духовных фрагментов со всей культуры человечества, собирание к единому символу-синтезу, т. е. к высшей, религиозно понятой духовности. В ее сферах искусство становится наукой, а наука — искусством. Объединение крайних полюсов — математики и музыки (математических законов музыки и музыкальных — математики, магические квадраты!) — происходит через нанизывание друг на друга научно-художественных ассоциаций, приобретающих форму музыкальной гармонии, которая вбирает в себя и индуистскую философию, и христианскую мистику, и алхимию, и научный психоанализ.

Магистр игры Иозеф Кнехт, получивший благодаря своему духовному опыту право на учительство, — уходит тем не менее в мир, в обыденность, в жизнь. Вбирая ее жестокий опыт в свое учение, он снова становится учителем, но уже в буквальном смысле этого слова, учителем жизнерадостного Тито Дезиньори. Не желая отстать от своего ученика, Кнехт бросается в ледяное озеро и тонет в нем, т. е.; по существу, жертвует собой.