Любовь после смерти. Истории о вампирах - Брэм Стокер

на нее, тем меньше мог поверить, что жизнь навсегда остановилась в этом прекрасном теле. Я не знаю, была ли это иллюзия или игра отражений лампы, но можно было сказать, что кровь начала снова циркулировать под этой матовой бледностью, хотя она находилась в совершенной неподвижности. Я легко коснулся ее руки; она была холодной, но не более холодной, однако, чем ее же рука в тот день, когда она коснулась моей в церковных стенах. Я вновь наклонился к ее губам и позволил течь по щекам росе моих слез. Ах! Какое горькое чувство отчаяния и беспомощности! Мука, какой я не знал раньше! Я имел желание собрать мою жизнь в пучок и вдохнуть в Кларимонду ледяное пламя, которое меня пожирало. Ночь приблизилась, и я почувствовал момент вечного разъединения; я не мог отказаться от этой печали и от высшей сладости поцелуя в ее мертвые губы, который выразил бы всю мою любовь. О чудо! Легкое дыхание ее смешалось с моим дыханием, и рот Кларимонды ответил моему прикосновению: ее глаза открылись и просияли слабым светом, она вздохнула, разомкнула руки и обвила их вокруг моей шеи с несказанным ощущением. «Ах! Это ты, Ромуальд, – сказала она голосом томным и нежным, словно последние вибрации арфы, – но что ты делаешь? Я так долго ждала тебя, что умерла, но теперь мы поженимся, теперь я могу тебя видеть и пойду с тобой. Прощай, Ромуальд, прощай! Я люблю тебя, это все, что я хотела тебе сказать, и я возвращаю тебе жизнь, которую ты напомнил мне в минуту твоего поцелуя, до скорой встречи!»

Ее голова упала назад, но она протянула свои руки, как будто хотела меня удержать. Резкий разгневанный ветер разбил окно и ворвался в комнату; последний лепесток белой розы трепетал, как крыло на краю стебля; потом он оторвался и вылетел в окно, унеся с собой душу Кларимонды. Лампа погасла, и я упал без чувств на грудь прекрасной покойницы.

Когда я пришел в себя, я лежал на постели в моей маленькой комнате священника, и старая собака прежнего кюре лизала мою руку, вытянутую на одеяле. Барбара хозяйничала в комнате, со старческой дрожью в теле, открывая и закрывая ящики или перемешивая порошки в стаканах. Увидев мои открытые глаза, старуха издала крик радости, собака взвизгнула и замахала хвостом; но я был так слаб, что не мог произнести ни слова, сделать ни одного движения. Эти три дня можно вычесть из моей жизни; я не знаю, где мой дух витал в течение этого времени; я не сохранил об этом воспоминаний. Барбара сказала мне, что тот самый человек с лицом цвета меди, который сопровождал меня и пришел за мной в ночной час, доставил меня потом утром в закрытой повозке и немедленно уехал. Как только у меня появилась возможность обдумать пережитое, я сразу стал вспоминать все перипетии этой роковой ночи. Сначала я решил, что был игрушкой волшебной иллюзии; но реальные и ощутимые обстоятельства разрушили это предположение. Я не мог поверить, что это был сон, потому что Барбара видела человека на двух черных лошадях, она точно его описала. Однако никто не знал замка в окрестностях, который бы совпал с описанием замка, где я нашел Кларимонду.

Однажды утром я увидел входящего аббата Серапиона. Барбара сообщила ему, что я болел, и он в спешке прибежал. Хотя создавалось впечатление, что он испытывал интерес к моей персоне, его визит не принес мне удовольствия, которое она стремилась мне доставить. Во взгляде аббата Серапиона было что-то пронизывающее и инквизиторское, что меня сконфузило. Я себя чувствовал смущенным и виноватым перед ним. С самого начала он открыл мои внутренние сомнения, и я был удивлен этой проницательностью.

Он стал меня спрашивать о моем здоровье лицемерно-сладким тоном, остановив на мне два желтых львиных глаза, он углублялся, как зондом, в глубину моей души. Потом он меня о чем-то спросил в том же духе, как идет мое лечение, и нравится ли мне, как я провожу время, которое министерство дало мне для досуга, сделал ли я какие-то знакомства среди местных жителей, какие у меня любимые книги и о тысяче других аналогичных деталей. Я отвечал на все как можно короче, и он сам, без внимания к тому, чем я закончу, перешел к другим вещам. Этот разговор, очевидно, не имел никакого отношения к тому, что он хотел сказать. Потом, без каких-либо приготовлений, как об истории, которую он на мгновение вспомнил и боялся вдруг забыть, он мне сказал ясным и дрожащим голосом, звучащим в моем ухе, как труба последнего суда:

«Великая куртизанка Кларимонда недавно внезапно умерла от оргий, которые длились восемь дней и восемь ночей. Это было что-то инфернально великолепное. Рассказывают, в духе мерзостных празднеств Бальтазара и Клеопатры. В каком веке живем мы, мой Бог! Гостей обслуживали смуглые рабы, говорившие на неизвестном языке, настоящие демоны; ливрея меньшего из них могла бы служить праздничным платьем императора», – он все время следовал странной истории о Кларимонде, сообщал о том, что все ее любовники закончили жизнь в нищете или насилии: «Говорят, что это упырь, женский вампир; но я полагаю, что это Вельзевул собственной персоной».

Он так внимательно смотрел на меня, как никогда, словно хотел увидеть эффект, который произвели его слова. Я не мог защититься от звучания имени Кларимонды, и ее смерть, и страдание, которое причинило мне странное совпадение с ночной сценой, коей я был свидетелем, кинули меня в сомнения и испугали; испуг был написан на моем лице, хотя я пытался совладать с собой. Серапион посмотрел на меня взглядом неспокойным и строгим; потом он сказал: «Мой сын, я должен вас предупредить, вы у подножия бездны, остерегитесь упасть. У Сатаны длинные когти, и усыпальницы не всегда надежны. Камень Кларимонды должен быть запечатан тройной печатью; так как неправда то, о чем говорили в первый момент, как она умерла. Бог с вами, Ромуальд!»

После того как Серапион произнес эти слова, он медленно повернулся к двери, и я больше не видел его, потому что почти сразу он пошел к С.

Я полностью выздоровел и возобновил свои прежние обязанности. Память о Кларимонде и слова старого аббата навсегда остались в моем сознании; тем не менее никакие невероятные события не подтвердили мрачный прогноз Серапиона; и я начал верить, что его и мои опасения слишком преувеличены; но ночью я увидел сон. Я испил первые глотки сна, как услышал звуки занавеса над моей постелью и шумное скольжение колец