Больше, чем это - Несс Патрик

Водитель, качнувшись, бредет к Сету, Сет опять отскакивает.

Но теперь он видит способ прорваться.

— Ты… — Увернуться от удара, прикинуть следующее движение. — Всего-навсего… — Пригнуться, шаг назад. — Ржавый… — Поднырнуть, шаг. — Поломанный… — Отпрыгнуть, шаг. — СТОРОЖ!

Он кидается на Водителя…

С разбега тараня его правую ногу…

Целя в скрипящее колено…

Налегая всем телом.

И металлический протез ломается пополам.

Водитель заваливается на стоящую рядом машину, разбивая стекло, и, не в силах удержаться, рушится на тротуар. Сет выскакивает за пределы досягаемости. Подбирает первый Реджинин камень, тот, что побольше, шатаясь под его весом. Да уж, не девчонка, а тяжелоатлет какой-то.

Водитель силится встать, отломанная половина протеза валяется без дела на земле. Хрипя от натуги, Сет поднимает камень над головой, а потом, вопя во все горло, мчится на Водителя…

Тот вскидывает голову, расплавленный визор смотрит на Сета, такой же непроницаемый и безликий, как и прежде…

— Победа за мной! — кричит Сет. — Конец!

Он мчится вперед…

Замахивается камнем…

Водитель делает молниеносное движение рукой, неподвластное обычному человеку…

И холодная сталь обжигает откуда-то изнутри…

Камень с грохотом падает под ноги, так и не достигнув цели.

Потому что отломанная половина протеза Водителя теперь торчит у Сета из живота.

78

Сет валится на тротуар, на бок, судорожно глотая воздух, сталь одновременно леденит и жжет. Он машинально хватается за уходящую в живот железку, и руки тут же становятся мокрыми от его собственной крови, которая льется на сорняки и грязь. Вывернув шею, Сет видит, что металлическая штуковина пронзила его насквозь. Противоположный конец торчит из спины.

Сет в ужасе смотрит перед собой.

Водитель приподнялся на одну ногу.

И, опираясь на припаркованные машины, медленно, подскоками, ковыляет по тротуару.

К нему.

Как же так? Все ведь шло как по нотам. Водитель оказался именно там, где ему и полагалось по сюжету.

И если это совпало, то должно совпасть и остальное.

Он должен победить Водителя, который в последний раз восстал из мертвых, — победить, а потом с триумфом отправиться…

Куда?

Непонятно. Уверенность улетучивается.

Потому что вот он лежит, и из живота, прямо под ребрами, торчит металлическая нога Водителя, кошмарная боль разрывает на части, и происходящее не умещается в голове, где осталась одна-единственная мысль: он истекает кровью.

Умирает.

А умирать теперь отчаянно не хочется.

— Пожалуйста, — шепчет Сет, пытаясь отползти по тротуару. — Пожалуйста…

Ужасающая неправильность того, что железка пронзает его, словно вертел, не воспринимается сознанием. Потому что это значит — спасения нет. Никто не явится на помощь в последнюю минуту. Ни Томаш, ни Реджина. И даже если кто-то вдруг остановит Водителя, все равно Сет истечет кровью, и с этим ничего не поделать.

Слишком поздно.

Он кашляет кровью.

Водитель подбирается ближе.

— Пожалуйста, — снова шепчет Сет, но силы быстро его покидают. А еще боль. Она не уходит, как ни повернись, и на какую-то страшную секунду он чуть не отключается совсем.

В глазах сгущается чернильная темнота…

…и Гудмунд берет его за руку в мире только для них двоих, и они смотрят телик — какую-то незапоминающуюся дребедень, — но Гудмунд взял Сета за руку — просто потому, что захотелось, — и они сидят рядом…

Боль накатывает снова.

Драгоценные секунды упущены.

Он по-прежнему на тротуаре.

И по-прежнему насажен на вертел.

И истекает кровью.

И умирает.

А Водителю остается всего один скрежещущий подскок.

Он нависает над Сетом.

И никаких обнадеживающих звуков — не шевелятся Томаш и Реджина, не ревет мотор, никто не окликает Сета по имени и не торжествует победу.

Он один на один с Водителем.

Конец.

— Кто ты? — булькает Сет.

Но Водитель, конечно, не отвечает, только поднимает потрескавшуюся, оплавленную руку, чтобы поставить точку в этой печальной повести.

Однако почему-то Водитель его не бьет. Он поступает еще страшнее: хватает торчащую из Сетова живота металлическую ногу.

Сет кричит от боли, такой невыносимой, что его, кажется, снова сейчас вырубит, он даже надеется на это и, похоже, именно об этом и умоляет своим криком…

Водитель проворачивает ногу, и боль становится еще яростнее, хотя куда уж там. Все тело словно окунули в кислоту, каждый мускул словно отрывают от кости по волокнам.

— ХВАТИТ! — кричит Сет. — НЕ НАДО! ХВАТИТ!

Но Водитель не прекращает. Он проворачивает ногу снова, в обратном направлении, словно пробуя, как будет больнее…

И как в тот первый раз, когда они прятались с Реджиной и Томашем на пожарище, Сет чувствует, что Водителя бесполезно умолять, в нем нет ничего человеческого, он не знает жалости.

Водитель перехватывает ногу, покрепче стискивая ее жесткими пальцами…

— Нет, — просит Сет, догадываясь, что сейчас будет. — НЕТ! НЕ НАДО!

Водитель выдергивает ногу одним жутким решительным движением, и Сет на миг становится сам не свой от ужаса, когда железка протягивается через все его нутро, и кажется, что сейчас кишки вывалятся на землю (но нет, там только кровь, просто море крови), от уверенности, что теперь точно конец, вот оно, все, и больше никогда ничего не будет…

А потом Водитель переворачивает его на спину. Сет уже едва дышит, захлебываясь подступившей к горлу кровью, как океанской водой.

Он тонет в крови…

(Может, так оно и есть…)

(Может, так оно и было…)

(Может, он так и тонул все это время…)

Водитель без усилий отводит руки Сета от раны, и, хотя сознание велит Сету сопротивляться, бороться, сил у него уже нет…

Он отдан на милость Водителя…

Который даже слова такого не знает.

Водитель наклоняется, замахиваясь, сжимая пальцы в кулак…

Как бы хотелось все изменить, знать, что с Реджиной и Томашем все будет в порядке, остановить Водителя ради них…

Из водительских костяшек выдвигаются шипы, острые, как иглы…

Между ними скачут искры, крохотные электрические дуги, перекидывающиеся с одного острия на другое…

«Вот и все», — успевает подумать Сет.

Вот и все…

Нет…

Из кулака Водителя вылетают молнии…

На долю секунды Сета пронзает нечеловеческая боль…

А потом наступает пустота.

79

— Ешь. — Мама ставит перед ним тарелку. — Ты такое не очень любишь, но другого нет.

Он сидит за каким-то бесконечно длинным столом, который не влезет ни в одну нормальную комнату, и эхо от стукнувшей по столешнице тарелки уносится в молочно-белую даль. Непонятное место. Невиданное прежде. Не существовавшее.

— Зато я люблю! — Оуэн тянется ложкой через стол и перекладывает дымящиеся куски на собственную тарелку.

— Макароны с тунцом? — Сидящий рядом с Оуэном Томаш смотрит удивленно. — Первый раз вижу.

— Очень вкусно! — Оуэн накладывает немного и Томашу.

— Это то самое, которое ты терпеть не можешь, Сет? — уточняет Эйч с соседнего стула.

— Правда? — доносится с торца стола голос отца.

— Боюсь, что да, — подтверждает Гудмунд, подаваясь вперед справа от Сета. — Ненавидит всеми фибрами. Вареный тунец и так редкостная гадость, а если еще смешать с луком…

— И впрямь, — кривится Моника, которой Оуэн тоже положил попробовать. — Ужас!

— Вот оно, влияние Интернета, — укоризненно произносит мама, усаживаясь. — Не нравится что-то — сразу «гадость», а тот, кому нравится, сразу «дурак». А как же широта взглядов? — Она съедает кусок. — По-моему, вкуснотища!

— О вкусах стали спорить, — соглашается отец, раскрывая газету. — Хотя любой знает, что это бесполезно.

— Все равно, — Томаш смотрит в тарелку, насупившись, — мои вкус и взгляд одинаково против.

— Можешь отъесть у меня, — предлагает Гудмунд, подвигая Сету тарелку с аппетитными макаронами и курицей в грибном соусе.

— Или у меня, — следует его примеру Эйч.

— Тогда и меня посчитайте. — Моника передает Сету через стол свою тарелку, где вместо тунца теперь те же макароны с курицей.

— У меня другое, — говорит Томаш, перед которым теперь дымится ароматное рагу из мяса с овощами, — но я его с детства обожаю.

Мама качает головой:

— Все кругом думают, что им виднее. Все.

— Иногда полезно выяснить, что ошибаешься, — раздается чей-то голос за спиной.

Сет оборачивается. Реджина. Чуть в стороне от стола, темным силуэтом на фоне освещенного проема. Она не вместе с остальными. Отдельно. И словно ждет чего-то.

Кого-то. Его.

Сет щурится против света.

— За этим я здесь? — переспрашивает он сипло, словно до этого много лет молчал. — Для этого все устроено?

Реджина делает шаг вперед, и свет за ее спиной меркнет, превращаясь в россыпь звезд на ночном небе, где сияет Млечный Путь. Она встает перед Сетом, все та же массивная, неуклюжая Реджина.

Только она улыбается. И улыбка ее говорит: «Не валяй дурака».

— Не валяй дурака, — произносит она вслух, и голоса за столом утихают.

— Это не воспоминание, — говорит Сет. — Не такое, как другие.

— Само собой.

Он окидывает взглядом сидящих за мирным ужином, по-прежнему занятых едой и беседой. Все, кого он знает. Гудмунд оглядывается на него. С улыбкой.

— И на сон не похоже. — Сету становится горько.

— Вот опять, — укоряет Реджина. — Ты опять думаешь, что у меня на все есть ответ.

— Это смерть? Я наконец умер?

Она лишь пожимает плечами.

— Что я здесь делаю? Что все это значит?

— Понятия не имею.

— Но ты же на что-то намекала? — Сет обводит рукой комнату, гостей за столом, Гудмунда, который глядит пристально и с тревогой. — Что происходит?

Реджина усмехается:

— Ты серьезно? Настоящая жизнь — это всего лишь жизнь.

Вечная неразбериха. Смысл зависит лишь от того, как посмотреть. Тебе остается только одно — разобраться, как в ней жить. — Она наклоняется к нему почти вплотную. — А теперь ноги в руки, гений. Пока солнце не зашло.