Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин
– То есть как же это понять, – вмешалась тут в наш разговор Тина Шалашаева. – Ты, Галина, всенародно вон как ее осрамила, Тоню, и, выходит, все для ее же пользы?
– А что особенного? – закричала Галя. – Вот именно я должна была выступить…
– Чудно и непонятно, – вздохнула Тина.
– Это тебе непонятно, ты, наверно, от рождения тупая. – Галя кивнула на меня. – А вот Антонина все поймет, когда я ей отдельную комнатку выбью.
– Как же ты ее выбьешь?
– А вот так, – опять кивнула Галя на меня. – Кто она есть? Кем она сейчас является? Она сейчас является как мать-одиночка.
– А ты? – спросила сердито Тина. – Ты кем сейчас являешься после твоего выступления?
– При чем тут я? – удивилась Галя.
– А при том, – прямо закипела Тина. – Я сказала бы, кем ты являешься и кто ты есть такая, Галина, но я не скажу…
– Да скажи, не мучайся. Что особенного? – зло засмеялась Галя.
– Ты свинья, – сказала Тина. – Не обижайся, но ты свинья после твоего выступления.
– И это точно, – подтвердила Зоя Егорова.
– Ах, так. Ну посмотрим, посмотрим, от кого ей, – еще раз Галя кивнула на меня, – от кого ей будет больше пользы – от такой свиньи, как я, или от таких вот, как вы, куропаток. Вы только вздыхаете вокруг Антонины. А я, может быть, уже хлопочу где надо. Хлопочу и ходатайствую за нее и за ее дочку. А что касается моего выступления, то тут особый разговор, потому что моральный вопрос сейчас стоит острее всего. Даже в газетах об этом, не секрет, пишут. И я должна была выступить, поскольку мне было поручено лично Осетровым. А что особенного-то? Это же тоже не секрет, что ты, Тоня, крутилась с этим Витькой Кокушевым. Да если б у меня были твои женские данные, я бы этого Кокушева Витьку на один метр к себе не подпустила. На что он нужен, какой-то недоученный слесаришка – и, кроме того, питух? Ну что с того, что он в зеленой шляпе ходит и в брюках трубочкой? Как какой-нибудь артист или этот – певчий из ансамбля. А теперь – ясно-понятно – из-за этого его поступка ты должна будешь не только выехать из общежития, но, может, даже и лишиться образования. Ты же, – говорила Галя, – не сумеешь в одно и то же время и ребенка воспитывать, и учиться, хотя бы и заочно. Ну что, не правда?
Получилось так, что Галя говорила правду. Учебу мне пришлось бросить. (А я училась хорошо и с большим интересом.) И из общежития пришлось выехать. В деревню к маме я уже не могла возвратиться – вернее, не хотела возвращаться. Не хотела, чтобы по деревне пошли ненужные разговоры на тему – как, где и от кого?
Правда, по прошествии некоторого времени я обзавелась собственной комнатой. Но это только легко сказать – «по прошествии».
Тамаре уже было семь лет, когда я отсудила эту комнату после смерти одной старушки, у которой я снимала угол, а прописана была по-прежнему в общежитии.
Личагин, комендант, тогда меня выселил, но не выписал. И в этом мне помогла, тоже не надо забывать, Галя Тустакова. Она тогда хорошо припугнула Личагина.
– Я, – сказала она ему, – в случае чего свободно выйду на самого Осетрова, и он не только оставит Антонине прописку в общежитии, но и тебя, Личагин, может без разговоров освободить от твоего занимаемого поста. Что это, разве советская власть уже кончилась – женщину-одиночку с ребенком вот так вытряхивать?!
Личагин тогда не выписал меня. Наверное, струхнул. К тому же я вручила ему в свое время десятку.
Как бы там ни было и что бы сейчас ни говорить, все-таки я вырастила Тамару. Дала ей кое-какой ход и образование, хотя она, конечно, укоряет меня теперь, что я с первого же класса не отдала ее в английскую школу, как, мол, делали другие предусмотрительные родители. Я бы, говорит она теперь, с английским-то языком не хуже Светки Карпухиной объехала бы весь мир, могла бы, говорит, даже стать гидом-переводчиком при интуристе. Но я считала, что она и так устроена не очень плохо в этом ансамбле песни и пляски, куда она стремилась почти что с детских лет, еще даже не закончив школу, и куда ее в конце концов устроила опять же Галя Тустакова.
– Ух эта змея. Она кого угодно незаметно обовьет и проглотит, – сказала когда-то про Галю Тина Шалашаева.
Но как-то так получалось на протяжении почти всей моей жизни, что не Тина, а почему-то Галя встречалась мне, когда я оказывалась в беде. Хотя и с Галей, и с Тиной мои пути уже давно разошлись.
После рождения Тамары я все время моталась в поисках подходящей работы – такой, чтобы я могла и с дочкой побольше побыть, и получше заработать.
Тамара люто хворала от года до пяти. Это, может, оттого, что Виктор, ее отец, когда я с ним, как по-деревенски говорят, гуляла, очень серьезно выпивал. То есть был, короче говоря, питух-алкоголик, хотя и красавец необыкновенный. И Тамаре достался как бы оттенок его красоты. Но хворала она в детстве долго и по-страшному.
Одно время вдруг начала дергаться всем телом. И врачи не могли понять отчего. Сколько я денег из-за этого переносила хотя бы только одним гомеопатам, пока судороги у ребенка прекратились.
И все дни она, понятно, не отпускала меня, плакала, кричала:
– Не уходи! А то я умру…
Чаще я бралась за ночные работы, мыла, например, вагоны и полы на вокзале и в кинотеатре. А за девочкой ночью приглядывала старушка.
Днем, полусонная, я сама занималась с Тамарой, потому что она не захотела ходить в детский садик. Побыла там один раз и больше не захотела.
Учила ее музыке и пению еще до того, как она пошла в школу. Водила ее к частному учителю – уже пенсионеру. Откуда Тамара и забрала себе в голову стать певицей. Правда, я сама хотела этого. У меня у самой
