Навстречу судьбе - Евгений Павлович Молостов

по музыке. Я боялся, что он услышит брательникову ругань, и готов был сквозь землю провалиться со стыда. Но, слава Богу, Виктор Кириллович, увлекшись разговором, нас не заметил. А брательнику я потом дал выволочку, сказав: «Сейчас прошел наш горьковский (нижегородский) поэт с дочкой, а ты матюгаешься!».

Для меня Кумакшев — поэт был тогда уже вроде духовного учителя. Я знал, что он терпеть не мог пошлые слова. А хорошие ценил. У него даже есть стихи «О словах».

Слова, как люди:

В каждом — душа,

У каждого — свое лицо.

Или:

Хорошие слова не бойтесь повторять,

Пусть мягкими мы выглядим за это.

Ведь повторять их — значит одобрять

Друзей и собеседников приветом.

В одном из своих стихотворений поэт Кумакшев объясняет прозаику значение «слова» в поэзии:

… А слово

В благородной наготе

Должно сверкать редчайшим самородком,

Что у тебя в печатном, брат, листе,

У нас — в стихотворении коротком.

Как-то, тоже летом, Виктор Кириллович был в деревне со мной на похоронах моего родственника дяди Коли. На кладбище, в бывшем колхозном яблоневом саду, нас застал дождь, когда мы зарывали могилу. Но он быстро прекратился. На небе опять заиграло солнце. На деревьях засверкала листва. В палисадниках заблагоухали цветы. Старые люди заговорили, что, если дождь прошел, значит это хорошо. Бог смыл грехи с умершего. Народу собралось очень много, поминки делали прямо на улице, на скоро сшитых скамьях и столах. Всех угощали вином. После обеда мужики, отойдя в сторону, присели покурить. Разговаривали о разном. О дяде Коле, который больше не вернется на эту землю, про будущий урожай и о собаках. Поскольку Виктор Кириллович большой любитель собак, он в этом разговоре принимал активное участие. Общение с деревенскими мужиками приносило ему удовольствие. Он потом даже с какой-то гордостью вспоминал: «А ваши мужики меня сразу приняли». Помню, и мужики меня спрашивали о нем: «Как поживает наш поэт Кумакшев?».

Один раз у меня на квартире собрались Иван Борькин, Николай Захаров и Володя Смирнов. Я их надоумил: «Пойдемте в гости к Кумакшеву!». «А как без приглашения-то?». «Да так, придем, и все». Пришли. Сам хозяин нас пригласил в свой рабочий кабинет. Сначала все не знали, с чего начать. Потом освоились. Стали читать стихи. Кумакшев раскритиковал Николая Захарова за его имажинизм в стихах. Даже потом написал статью об этом в «Ленинской смене». С большой любовью и гордостью он вспоминал своего учителя — поэта Илью Сельвинского. Прочитал ему посвященные стихи. Среди нескольких своих я прочитал:

… Полны тайной любви и привета,

Из души моей рвутся слова,

Точно летом к желанному свету

Сквозь асфальт молодая трава.

После выпили, и Виктор Кириллович, опьянев, все обнимал нас и целовал. Я ему, смеясь, процитировал есенинскую строку: «И никого, ни капли не спросив, как пьяный друг ты лезешь целоваться». Кумакшев на это, широко и довольно улыбаясь, ответил: «Братцы мои, вы не представляете себе, как я вас всех люблю!». Чуть расстались. Вскоре нашу встречу Виктор Кириллович выразил в стихотворении «Поэзия».

Считаясь полковым поэтом,

Имел я допуск в тайны душ:

По части рифмы

За советом

Ко мне шли парни —

Юный муж,

Что горд солидностью своею.

И подозрительный жених…

Все,

Разговаривая с «нею»,

Переходили вдруг на стих.

Ружейным маслом пахли строчки

И нежностью,

Она плыла

Сквозь восклицания и точки,

В ней чистота весенней почки

И целомудренность была.

Коряво?

Да, порой коряво.

И зарифмованно едва.

Зато естественно, как травы,

Росли душевные слова!

Они дышали вешним ветром.

Мир нежностью могли обвить!

А я хранивший важность «МЭТРА»,

Тайком завидовал любви.

В другой раз, сидя у Кумакшева, я ему прочитал песню «Журавли».

Здесь под небом чужим

Я, как гость нежеланный…

И стихотворение Александра Николаевича Вертинского, вычитанное мной из одного журнала, когда еще Вертинский жил в эмиграции:

… Лишь живется плохо

Зверю да поэту,

Потому что нету

Родины у нас.

И похвалился Виктору Кирилловичу, что купил две пластинки: одну, где читают свои стихи Маяковский и Есенин, другую, где поет свои песни Вертинский. Кумакшев встрепенулся, достал пластинку с песнями Вертинского и, как мальчишка, блестя от радости глазами, сказал: «Я тоже ее приобрел». И начал крутить все подряд.

… Я знаю, даже кораблям

Необходима пристань.

Но не таким, как мы! Не нам!

Бродягам и артистам…

Затем:

Доченьки, доченьки, доченьки мои.

Где ж вы, мои ноченьки, где ж вы, соловьи.

Кумакшев слушал Вертинского с особым вниманием. Чувствовалось, что ему нравилась даже картавость певца.

Одно время я занимался (кроме кенарей, попугаев, черепах, белок и прочей живности) цветами — кактусами. Когда у меня расцвел очередной кактус (мамелярия), я его показал Виктору Кирилловичу и сказал: «Посмотри, как великолепно расцвел мой кактус!». Сам кактус маленький, но он выпустил длинную под тридцать сантиметров стрелу-ножку, и на ней расположен был сам бархатный цветок нескольких полутонов нежных и красивых. «Ты бы знал, — сказал я тогда Кумакшеву, — как долго мне пришлось ждать этого цветения».

Вскоре в Люкинском сборнике стихов на первых страницах я читаю статью В. Кумакшева, в которой такие слова: «… столь высокого признания Александру Ивановичу Люкину пришлось ждать долго и терпеливо, как ждут цветения кактуса».

Виктор Кириллович не раз говорил: «Некоторые поэты разъезжают по командировкам, чтобы набраться впечатлений для написания стихов, но это необязательно. Темы для стихов преследуют нас на каждом шагу, только относись повнимательнее к жизни и природе».

«Мне нравится в тебе такая черта, — обратился он однажды ко мне, — что любой, обыкновенный случай рассказываешь поэтизировано. Ты любишь сияние солнца, землю, траву, росу, цветы». Я его тогда прервал: «Мою поэтизированость некоторые воспринимают с иронией. Когда рассказываю случаи, со мной произошедшие в жизни, считают за выдумку». «Вот-вот. Я даю тебе книгу Бориса Шергина, самобытного поэта-сказочника, который тоже очень любил природу, наблюдал за ней и записывал. В ней и про