Глумовы - Федор Михайлович Решетников

был день, народу к собору собралось чуть ли не весь город, да еще приезжих сколько понаехало. Леса с колокольни еще не были убраны до колоколов, а выше – лесов не было. Крест стоял у перил. Но Якова Глумова не было. Наконец явился и он. Это был низенький человек, с бледным лицом, одетый очень просто. «Четыре человека со мной!» – крикнул Яков Глумов, гордо озирая праздную толпу, – и пошел. Через полчаса он был на колокольне, полчаса его не было видно, через час он явился на колокольне и кричал стоявшим на лесах рабочим: «Привязывайте крест!», но так как они возились долго, то он спустился сам и сам обвязал крест, как нужно. Потом он привязал крест на спину и, где задевая за крышу, где по веревке, в полчаса добрался до шпица. Отдохнув немного, он в пять минут очутился на верхушке шпица и сел, как ни в чем не бывало. Это очень удивило народ. Когда же он спустился со шпица, его осыпали расспросами: каким образом мог он сидеть на шпице; но он отвечал: «Это дело мое». Собрав много денег, Глумов стал гулять, и хотя городское начальство сначала поблажило герою, но наконец дурачествам Глумова не было границ, и его принуждены были послать в таракановский завод, где он еще больше стал бесчинствовать, на основании того, что он – герой и героем его прозвали большие люди.

Этот Глумов, как говорят, сгорел с вина, и после его смерти не осталось ни копейки денег сыновьям и дочерям.

Сыновья Глумова пошли в отца, но им, подобно отцу, героями не случилось быть, а приходилось пользоваться отцовской славой, на основании которой один из братьев был даже выбран Козьим Болотом в старшины, т. е. в начальники над раскольниками; но это начальство продолжалось недолго: его посадили в острог и сослали в каторжную работу за какое-то преступление.

В настоящее время существуют в Таракановском заводе внуки Якова Глумова: Тимофей Глумов, Маланья Степановна с дочерью Прасковьей и двумя сыновьями, Ильей и Павлом.

Живут они в Козьем Болоте, в десятом доме по левую руку. Здесь кстати заметить, что новых домов тут не строят на том основании, что с новым домом много хлопот, да и у рабочего человека очень немного свободного времени, которое идет на починку сапогов или кое-каких поправок; нанять же для этого плотника не на что. Кроме этого, рабочие, на старости лет обратившиеся в раскольников, такого мнения на счет новин, что строить новый дом и грех, и гордость, – потому что, какого мнения будут остальные товарищи: осрамят и будут грызть всю жизнь. Подобный случай действительно был. Один рабочий сломал ветхий дом, находившийся ближе к фабричному порядку, зиму он прожил в избушке, выстроенной в огороде, а на другое лето выстроил дом с избой и комнатой. Все обитатели Козьего Болота корили его, называя отщепенцем, т. е. отделившимся от них, и тем, что он на показ себя выставляет, желая уверить всех, что он – человек богатый и на прочих плюет. Рабочий не находил покою нигде, жену его еще больше ели, ничего ей не давали в долг, а если она по простоте своей давала кому-нибудь муки, квасу или соли, то ей долг не возвращали, считая мужа ее богатым человеком; наконец дом этот во время страды сожгли, и рабочий переселился в солдатский порядок. (Порядком называется часть завода, имеющая свое особое мирское управление – нечто вроде отдельной деревни.)

Как бы то ни было, рабочие Козьего Болота не жалуются на ветхость своих жилищ, а каждый свою избушку утыкает мохом или паклею, преимущественно мохом, потому что ни у одного таракановца нет ни пашен, ни полей, на которых бы рос лен, и подпирает в случае надобности бревешком. И таких полуразвалившихся домишков, как дом нашего героя Глумова, в Козьем Болоте немало.

Настоящих хозяев в доме Глумовых в конце пятидесятых годов было двое: Игнатий и Тимофей Петровичи Глумовы.

Оба брата разнились друг от друга родом занятий и характерами. Игнатий был груб и зол и, вероятно, поэтому работал в рудниках, а Тимофей был мягок, угождал мелким начальникам, терся то при полиции, то при лазарете и наконец попал в караульные на гору, где в то время существовала караушка, заменявшая на заводе каланчу, хотя в сущности ее назначение состояло в том, чтобы отбивать часы, т. е. смены рабочих.

Несмотря на то, что Игнатий Петрович был зол и груб с мелкими начальниками, вроде штейгеров и нарядчиков, в товарищеском кругу он был добрейшее существо. Сочувствуя каждому человеку в том, что положенного урока такому-то рабочему не исполнить, он всегда поддерживал мнение, что недурно было бы посбавить уроков; но это мнение не приводилось в исполнение, потому, как говорят заводские бабы: «рабочие только на словах бойки, а коснись дело налицо, у них и каша во рту застыла». И рассуждение это довольно метко характеризует трусость рабочих. Так, Игнатий Петрович, бывши душой рудничного общества на работах, в рудничной избе, в питейных домах, в гостях, нередко подговаривал товарищей подать просьбу управляющему об уменьшении урочных работ; товарищи голосили, хорохорились, но на другой день вся вчерашняя храбрость исчезала, и они, махая руками, говорили: «Наплевать! Уж коли старики наши эти порядки не могли изменить, так нам ли уж соваться с свиным рылом в золотую лохань?» Один только Игнатий Петрович не изменял своего мнения. Он раз утром, после праздника, опохмелившись с товарищами, уговорил их подписать прошение управляющему, – прошение, написанное очень красно заводским учителем, Петром Саввичем Курносовым. Прошение это было подано лично управляющему. Стали спрашивать подписавшихся, и только двое с Игнатием Петровичем высказали свои жалобы, а остальные, боясь наказания, или молчали, или говорили: «Мы так; мы ничего»… Само собой разумеется, что изъявившим претензию пришлось нелегко, так что Игнатию Петровичу не привелось уже быть повышенным в рабочей иерархии, хотя он был из лучших работников; он так и умер рабочим на руднике. Курносов же потерял учительское место.

В домашнем быту Игнатий Петрович был, по выражению хозяек, золотой человек. Действительно, уезжая на рудник, находящийся от завода во ста пятидесяти верстах, и проработав там почти без отдыха две и три недели, он возвращался домой измученным, и жена его, Матрена Степановна, любившая его нежно и занимавшаяся на заводе лечением больных, ухаживала за ним, как за ребенком, не возражала на его грубые речи, и если когда и случались сцены, так это разве тогда, когда он приходил домой пьяный, садился на лавку и начинал ругаться, начиная с