Злые духи - Евдокия Аполлоновна Нагродская

я взяла бы для вас заботы и ласки? – усмехнулась Таиса.

– Ах да! Вот еще вопрос для меня очень интересный… Отчего вы, Таиса, вы, которая любите все и всех, не любите меня?

Таиса молчала.

– Ну, отчего?

– А почем я знаю?

– Я вас очень люблю – представьте. – Он засмеялся и, хлебнув кофе, сделал гримасу. – Какая гадость! Знаете, мне начинает надоедать этот беспорядок в доме.

Голос его прозвучал словно угрожающе. Таиса как-то выпрямилась и сказала на вид спокойно, но на лице ее мелькнуло тревожное выражение:

– Вы, конечно, меня не послушаетесь, но я прямо говорю вам: стыдно опять играть судьбою и сердцем Доры.

– Я вас совсем не понимаю, Таичка, – сказал Леонид, прищурив глаза.

– Я не призываю к вашей жалости и любви, но вы не смеете снова испортить жизнь Доре! Когда по смерти вашего отца вы не знали, что делать с сестрой-барышней, вы ее спихнули за первого влюбившегося в нее мужчину, а потом вам захотелось женской нежности и ласки без неприятностей супружества, и вы достигли своего – поссорили ее с мужем, сбили ее с толку. Она не любила, может быть, Лазовского так сильно, как она полюбила теперь. Вы не можете говорить, как говорили ей про Степана, что он ничтожество, солдат и понимает только службу и карты – Ремин художник с именем…

– Стойте, стойте, Таиса: со Степаном дело было сложнее, гораздо сложнее и интереснее, – вдруг весело засмеялся Леонид.

Таиса быстро подняла голову.

– Неужели правда то, что говорили?

– Фи, Тая, как вам не стыдно так думать обо мне. Я только испытывал, насколько непрочны страсти и склонности людей. Вы же знаете, как Степан потом добивался помириться с Дорой, – он, я уверен, обожает ее.

– А вы и с Реминым собираетесь проделать то же самое?

– Я не люблю повторяться, и я захотел иметь друга – преданного, бесконечно преданного, и имел бы его, а друг-то влюбился – и нет друга. Дружба – вещь страшно непрочная… Да, я тогда слишком увлекся, увлекая в оккультизм Тамару Ивановну, – на эту мысль натолкнуло меня ее имя «Тамара», и я изображал демона.

Леонид засмеялся весело, совсем по-детски.

– Оставьте Дору в покое, выберите кого-нибудь другого для ваших опытов, ну хоть г-ну Трапезонову помогайте опять мошенничать.

– Это уже старо… А знаете, Тая, – вы не пробовали предупреждать Ремина против меня?

Лицо Леонида при этом вопросе выразило столько интереса, что Таиса спросила:

– Зачем вам это?

– Интересно. Попробуйте, Таичка, опишите Ремину и Доре меня, как вы меня понимаете.

– К чему бы это повело? – сказала, помолчав, Таиса печальным голосом. – Все равно мне не поверят…

– Ну что вам стоит!

– Что это еще? – тревожно спросила она.

Но Леонид на вопрос не ответил и, взглянув на часы, серьезно сказал:

– Идемте, Таиса, заниматься: уже половина восьмого.

Он пошел в кабинет и, садясь у стола, спросил:

– Сорок пятая страница прокорректирована?

Она взглянула в его серьезно-строгое лицо, лицо отшельника. В светлых прозрачных глазах не отражалось ничего земного, и чувство тяжести в его присутствии, которое стало давить ее в последнее время, усилилось почти до ненависти.

«Я всех люблю и одного его ненавижу, и за это ненавижу: за злое мое чувство к нему», – как-то дала себе Таиса отчет.

* * *

Наступила уже половина мая, и первая часть новой работы Чагина печаталась. Был хороший, яркий день. Леонид, возвращаясь домой из почтамта, вдруг вспомнил о Трапезоновых и, подумав с минуту, зашел в подъезд.

При его появлении Варя поднялась с места и стояла неподвижно, опершись рукой о малахитовый столик. Она не изменилась в лице и даже не побледнела.

Леонид пытливо взглянул на нее и насмешливо спросил:

– Вы даже не приглашаете меня садиться.

Он бросил на стол шляпу и перчатки и стоял перед ней, не спуская с нее взгляда.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала она все так же спокойно и, сев, опять взяла работу.

Она сразу почувствовала, что все опять, как прежде, исчезло, стушевалось, покрылось туманом, из которого в последнее время она вынырнула. Ей хотелось позвать, вызвать образ полковника, ей казалось, что вообрази она его себе ясно-ясно, и туман рассеется, и исчезнет Леонид, что надо кричать, чтобы звать полковника, и он явится, но не было силы, не было слов.

– Как мы с вами давно не видались, – слышит она голос Леонида, и туман от этого голоса все сгущается.

– Да, – машинально отвечает она.

– Какая хорошая погода, не правда ли?

– Да, хорошая.

– Здоров ли ваш папаша?

– Да, здоров.

Леонид расхохотался.

Варя подняла голову и бессмысленно посмотрела на него.

Он встал и подошел к ней.

– Я сначала думал, что вы разлюбили меня, – продолжая смеяться, сказал он и положил руку на ее голову.

Она не шевельнулась, и только моточек шелка и золотой наперсток упали на ковер с ее колен.

– Но теперь вы меня утешили: я вижу, что все осталось по-прежнему. Не правда ли? Отчего вы молчите?

– Не знаю, – отвечала она, смотря ему в глаза.

Ей хотелось крикнуть, сказать, что она его боится, до ужаса боится, но не могла ничего сказать, он наклонился к ней и поцеловал ее губы.

Лицо ее сразу побледнело, она закрыла глаза и прислонила голову к спинке кресла.

Леонид отошел к окну.

На дворе, в крошечном пыльном садике, играли детишки.

Деревья уже зеленели, и зеленела под ними вытоптанная местами травка, кучка песку, очевидно недавно привезенная, весело желтела.

Леонид облокотился на косяк и стал смотреть в садик.

– Какие рассадники детских болезней эти вот садики, в особенности городские скверы. Идя мимо сквера, я всегда думаю, чем в нем воздух чище, чем рядом на тротуаре. Интересно бы было вот в такой садик бросить бутылку с разводкой какой-нибудь скарлатины или дифтерита – я думаю, это даже не произвело бы эффекта. Немножко больше заразы, немножко меньше.

Он обернулся со скучающим видом.

Она сидела все так же неподвижно, прислонив голову к спинке кресла.

Он с тем же скучающим видом надел перчатки, взял шляпу, и вдруг лицо его оживилось, словно какая-то забавная мысль пришла ему в голову.

– Варвара Анисимовна, как вы можете сидеть дома в такую прекрасную погоду, идите, одевайтесь! Едем в мастерскую Ремина смотреть его новую картину… Додо угостит нас чаем. Мы ей сделаем сюрприз, она будет в восторге!

* * *

Становилось жарко. Две недели прошли для Ремина как-то безалаберно.

Верно, от жары как-то не работалось.

Леонид теперь каждый день приходил в мастерскую и приводил Варю или уводил Ремина «оценивать Петербург».

– Белые ночи