Дорога сворачивает к нам - Миколас Слуцкис

— Ясно, те…

Так тяжело дышится в этом заплесневевшем бункере, такой страх нагоняют эти выложенные из бревен стены, и эти нары, и вода.

Хорошо, что вверху, над отверстием, сияет день. В сени елей не очень-то светло, но сейчас мне кажется, что там не сень, а само солнце катится по земле…

Есть день, есть солнце и есть дорога, хотя ее шум не проникает так глубоко. А этого бункера, когда знаешь, что есть день, и солнце, и дорога, будто и нету вовсе… Он теперь как бы не настоящий. Лишь когда-то был настоящим…

И все-таки вздрагиваешь от сырости. Боязно прикоснуться к нарам или к стене.

— Это моя тайна! Я устрою гром!

Оказывается, не сам бункер — тайна Казюкаса, а то, что спрятано под доской.

Эта доска похожа на стол. А может, это и был стол? А под столом лежат навалом… Что же там? Гранаты! И еще какие-то желтые плитки вроде мыла…

— Это не мыло, — тоном знатока говорит Казюкас. — Лизни…

Я боюсь этих кусков, которые похожи на мыло, и этих гранат боюсь. Их много, и круглых и с рукоятками. По картинкам в книжках я знаю, что гранаты такими и бывают. Здесь есть даже длинные, как палки. Но это уже, наверное, не гранаты. Странные палки с железным концом… И еще какая-то винтовка, нет, не винтовка, побольше… То есть не больше, может, поменьше, но страшнее.

— Я устрою гром! — повторяет Казюкас и берется за одну из палок.

Я испуганно вскрикиваю. И не оттого, что Казюкас взялся за «палку». Я увидела ржавый остов велосипеда. «Велосипед… Велосипед… Откуда здесь велосипед? Чей? У Антанавичусов, рассказывают, был велосипед, который… Неужели это тот самый велосипед, ключ от которого требовали бандиты?..» Я все время молчала, прикусив язык, а теперь, когда не хотела кричать — вскрикнула. Крик ударился о стены и провалился, как в колодец.

Мне становится еще страшней, и Казюкасу страшно, и мы наперегонки бросаемся к ступенькам.

Я скатываюсь со ступенек и проваливаюсь, как в трясину. Кажется, чьи-то страшные, волосатые руки хватают меня и тащат все глубже, глубже, туда, где нет ни глотка воздуха и не заглядывает солнце…

Казюкас помогает мне выкарабкаться из землянки, нас обоих трясет.

Мы озираемся: какие милые, какие зеленые и веселые ели! Кто сказал, что они только зимой красивы, только в снегу или с игрушками? Сигналит на дороге машина, бодро и весело!

— Никому не говори, слышишь? — требует, придя в себя, Казюкас. — Проболтаешься, я тебя знаю!

— Нет-нет… — говорю я, но не уверена, что на этот раз не проболтаюсь. Я могла бы промолчать, забыть о чем-то, только не об этом… А что, если здесь жили бандиты, которые убили Антанавичусов? Так близко от Гургждучай? Так близко от нас? А что, если Казюкас и в самом деле взорвет бункер?.. Ведь он уже тянул руку. И палки эти, наверное, вовсе не палки… Станут бандиты держать палки, если кругом лес!

— Да… да… — обещаю я хранить тайну, но сама не верю своим словам.

И «чертополох», вижу, не верит и жалеет, что открыл мне свою тайну.

В конце концов он сжимает кулак и бьет меня.

— Чтобы не болтала. Еще не так трахну, если заикнешься кому-нибудь… Сорока ты!

Ах, я уже сорока? Так кто он тогда? Чертополох, противный чертополох. А раз ударил меня, так и вовсе дружба врозь. Нет, я не стану с ним драться. Хоть драться умею не хуже мальчишек. Я буду молчать, да, молчать. И пусть он взорвется, этот чертополох…

Мне кажется, я слышу грохот, кажется, уже вижу дрожащего, окровавленного Казюкаса, и становится жаль его. Мне жаль его, и его брата Анупраса. И их маму. И себя. Почему себя? Не понимаю, но мне жалко.

Ну, пускай чертополох дерется, а я молчать не буду.

Я не могу молчать, понимаете?

Я не имею права молчать!

Я не хочу, чтобы его хоронили, пускай даже с оркестром и с красным флагом!

…И я не стала молчать. Конечно, на этот раз я была хитрее. Ничего не сказала ни Эле, ни отцу, ни Швегжде. Потом все узнают. Я стояла у дороги и ждала… Кого бы, вы думаете, я ждала? А людей, которые понимают, что это за «палки». Ждала, чтобы показалась машина с военными или милиционерами.

Я уже начала было отчаиваться, как вдруг подкатил мотоцикл. На нем сидели два милиционера, фуражки у них были пристегнуты ремешками, чтобы ветром не сдуло. Они показались мне очень решительными, особенно из-за ремешков. Я остановила мотоцикл только после того, как выбежала на середину дороги. Они не хотели останавливаться и долго не хотели верить мне.

Лес… Вечереет… Какая-то Марите тараторит про бункер… «Гром» какого-то Казюкаса…

«Что за чертовщина!» — так сказал один, который сидел за рулем. А другой, что сидел сзади, даже постукал себя пальцем по лбу: не заговариваюсь ли я? Может, мне голову напекло солнцем?

— Ой, смотри, коли наврала! — грозно сказал тот, который сидел за рулем, а это был сам Ванагелис. — Ну, веди в бункер.

Что было дальше, можете себе представить!

Милиционеры откатили валун. Ванагелис спустился вниз. Потом он свистнул. Скрылся второй. А вокруг бункера уже народ толпится. И жители Гургждучай сбежались, и проезжие. Так много народу собралось, будто в лесу живут не лисы, барсуки и уссурийские собаки, а люди!

Да, это бункер бандитов.

И тех самых, которые убили Антанавичусов…

И оружие их, а «палки», конечно, не палки, а немецкие гранаты.

А Казюкас, который обнаружил бункер, чуть ли не герой… Слышите?

Так сказал Ванагелис, хлопая его по плечу. Когда убили Антанавичусов, Ванагелис командовал отрядом народных защитников. А в бункере жил «Хорек». Знаете, что это за хорек? Линцкус, кулак Линцкус. Не сам старый кулак, а его сын Андрюс, который при немцах служил в армии и убивал людей…

На доске нар вырезаны его инициалы: «А. Л.»

Так вот кто убил Антанавичусов — кулаки, у которых советская власть кусочек земли