Дорога через хаос - Анчаров Михаил Леонидович

Христофоровы, возившиеся в саду слева от дороги, подняли головы и смотрели на нас добродушно.

Я, как бы помогая ей свернуть направо, положил руку на её плечо, и мой большой палец коснулся её шеи. Отношения простые, как гвозди.

Да, но она бежала за мной что есть духу.

И тут я понял, на кого она была похожа. Она была похожа на пионерку со старых фотографий. Вот на кого она была похожа. “Не может быть! – подумал я. – Не может быть…”

Она повернула ко мне лицо и чуть-чуть улыбнулась, а глаза были строгие и озабоченные.

– Ерунда, – сказала она. – Наплюньте…

И тут я понял, что щека у меня мокрая.

– Я наплюнул, – сказал я. – Теперь наплюнул.

Мы шли вдоль изгороди, и играющие в домино оглядывались на нас, и я не снимал руку с её плеча.

– Смотрят на нас… – сказал я.

– Ну и что? Доминошники… Подумаешь…

И так мы шли.

– Знаешь что? – сказал я. – Я когда смотрю на твои короткие волосы, не боюсь ничего.

– А бессмыслицы?

– Тоже.

Она хорошо усвоила наши споры на этот счёт. А на нас смотрели. На нас смотрели играющие в ту игру, которая, слава богу, ещё не входит ни в какие списки соревнований, ни в какие спортивные меню, ни в какие чемпионаты.

– Ты всегда стригись коротко… Ладно?

– Ладно, – согласилась она. – Я сейчас переоденусь, и мы уйдём. И вы мне прочитаете свою пьесу.

– Чушь… Какая там пьеса. Ты чересчур самоотверженная.

На нас смотрели, а она шла рядом и чуть впереди, и я держал руку у неё на плече, и палец касался её шеи.

Самоотверженность в ней была. Самая элементарная самоотверженность, и ещё она была товарищ. Товарищ!

Боже мой, выше этого слова нет ничего на земле.

– …Чтобы кто-то летал, нужен кто-то, кто хотел бы жить на земле, – сказал Илларион. – Не вынужден был бы, а хотел. Понимаешь разницу?

– Понимаю, Илларион. Ясно.

– Я теперь умный… Нет, без дураков. Я кое-что понял рядом с тобой. Земля остаётся землёй. Я хочу жить на земле, и много нас таких, которые хотят жить на свете, мы называемся народ. Но я хочу, чтобы земля была сад, а не полигон, и для этого нужны летающие, которые подсказывают нам не оскотиниваться. И мы признаём, что они есть, и это нам не обидно, если мы не с чужого участка. Потому что без летающих нас развратят жадные и наглые выскочки с чужого участка, которые выскочили от нас, но так и не взлетели, и потому им обидно, что кто-то летает, а они всего лишь Вавилонская башня, которая всегда разрушает самое себя, потому что разделяет народы, чтобы властвовать, и люди перестают понимать друг друга, теряя общий язык. И потому мы с тобой долгими вечерами не отрывались от жизни, а приближались к ней, и протягивали друг другу руки, и летали вместе…

– Ты всё же догадался, Илларион, а я нет, – сказал я.

– Ты мне рассказывал про Рембрандта и Сурикова, которые летали, потому что любили Землю и нас, землян, и всякую тварь на земле, и не хотели взгромоздиться на нас, чтобы возвышаться над нами, оскорбляя нас своей жадностью… И я не буду менять свою профессию на какую-нибудь другую. Я буду своей балдой разбивать целые улицы, если они памятники жадности, а не памятники полёта. И я буду ненавидеть тех, кто считает нас быдлом, и что с нас хватит ремеслухи. Не плачь, дурачок, ты мне товарищ на земле, и я тебе товарищ в полёте. Начни-ка снова писать свою пьесу и не бойся того, что твоя медсестричка не поймёт и осудит. Потому что она понимает тебя, и это ей зачтётся.

Она кивнула.