Заметки о чаепитии и землетрясениях. Избранная проза - Леон Леонидович Богданов

л.) богданова – в мои немногие с ним эпизодические встречи 1970?–1975

и сохранить хоть 7 его работ

вру: у нортона в коллекции сохранилась (от меня) элликова работа «со штампами», единственная имеющаяся в его музее циммерли-ратгерз:

где-то эллик раздобыл какие-то допотопные монетные (?) клише – с двухголовым орлом и надписью допетровской кириллицей (диаметром в 5 и 10 см! – щас смерил) и тискал таковые на чем ни попадя (на заливках тушью и акварелью, или анилине)

белую рубашку, украшенную черными оттисками этих клише (подарок к свадьбе?), – мать моя с возмущением выкинула

присутствовал, как бы, элемент коллажа – и шрифтов

и это тоже мне помнится – все 33 года, треть века

его рисунки, представляющие тоже несомненный интерес – помнятся мне меньше (а видел – немало), нежели эти ташистские заливки анилином – и «желтенькие таблеточки от шизофрении», равно и орлиные штампы

для меня леон л. богданов – всегда был «антиподом» михнова-войтенко: там, где женя организовывал дисциплинированный «жест», эллик организовывал «случай»

пальчиком в небо: тык – не попал… тык, тык – попал!..

михнов пальчиком в небо не тыкал, он его создавал

но эллик, своей организацией «случайного», безошибочным методом «эстетического отбора» – удивлял меня еще больше

жаль, что с ровесником (он, вроде, 1941) – встретившись всерьез в 30 лет – мне, практически, не удалось пообщаться

по причине сугубой разности кайфов: алкоголического (у меня) и наркотического (у него)

хотя повязаны мы были – «всеми нитками» (см. в Ант.):

«эллик и ентин чесались у меня на кушетке, как стадо обезьян, после коды с планом» (том 2А)

«эллик, забивая косячок в катькином садике, в январе – обнаружил под скамейкой в дупель пьяного глеба горбовского и доставил его домой, на пушкинскую

“а ведь если б это был не я – я бы замерз!” – серьезно прокомментировал мне глебушка отчет об этом событии» (том 1)

эллик, как художник и прозаик, – присутствует у меня аж в двух томах: 4А и 5Б

и доброй полусотней расползшихся по миру (и невем куда) – литографированных и маслом портретов работы легендарной герды неменовой – виденных у нее в период написания и рисования моего

эллик был ее любимейшей «моделью»

странно, но эрля она практически не рисовала (или – не видел?)

лицо у эллика было прекрасное, боговдохновенное, тонкое

даже в период последних съемок наших, с фотографом геной приходько, в 75-м – когда эллика уже довела наркота, пополам с шизофренией

«дзеновую» прозу эллика – я упоместил сразу в две антологии: прозаиков питера «лепрозорий–23» (самиздат, 1974) и «антологию новейшей русской поэзии у голубой лагуны», том 4А, массачусетс, 1983

не могу сказать, что часто ее перечитывал: медитативная энергетика отрешенности – сугубо не по мне, даешь – динамику (и динамит)!

но она во многом идентична – и венедикту ерофееву, в своей временной вневременности, и саше соколову –

ибо писалась: в 60-е–80-е (и – «не для печати», что – характерно)

традиционщики-реалисты (будь то неопубликованные тогда же «горожане», или попросту – деревенщики) – менее отражали «внутренний мир» шестидесятника

в особливости – колеблющегося между востоком и западом, между буддизмом и христианством, в евроазийской непоследовательности

джимми хендрикс и тибетский гонг – равно звучали в головах и в ушах

особливо – под азербайджанский чай, из ленкорани

(по соседству, в али-байрамлы, я пахал рабочим-ихтиологом на теплоэлектростанции, в 1963-м)

ленкорань возникает у эллика (просверкнув в 30-е – паустовским)

читать богданова – очень автобиографично

по артему веселому – подразумеваемая канва (всеизвестная), по которой – идет вышивка словесная, узором – декором времени

так артем писал «ермака» (рукопись – спрашивайте в гб-нквд, мне известен – лишь его «прием»)

проза богданова – орнаментальна, наложением на знаемое,

подразумеваемое – ленинград 1960-х–80-х, методом чтимого мною веселого

читая – гостишь

будучи угощаем – чаем

беседа, как чаепитие

ритуал

(включил бы – целиком, в долгописомый роман «хотэль цум тюркен», в главу-узел «чайная церемония пен-клуба». включаю.)

это первое – знаковость слов-реалий, что сражает на первых же страницах эллика

далее: псевдо-дневниковость – от «дневника» остается даже не запись «мыслей» (розанова-блока), но – состояний, в которых эти мысли приходят

нечто еще более неуловимое, нежели сама проскользнувшая мысль

зыбкость бликов на колеблющейся глади воды

то, чем развлекали себя монаси – тибета и афона, – погружаясь в беспробудный дзен

исихасты – созерцанием пупка

да и где он еще, «пуп вселенной»

я хочу созерцать пупки – с элликом

и это вот «пуповое желание» – и есть, может быть, единственная оценка – со-переживания, не-равнодушия

так – «наискосок», наверняка, леон л. богданов читал глянувшиеся ему книжки

так – я читаю его

тридцать лет и три года, треть ХХ столетия – прожитых порознь, но сообща

далее см. – ненаписанные воспоминания эллы липпы, эрля, галецкого, михнова-войтенко, горбовского, кулакова/виньковецкого, ентина, славинского, аронзона/альтшулера, хвоста/волохонского, миронова/макринова, левитина и бровиной – всего нашего, не столь уж и узкого, круга

и следующего уже поколения – кирилла козырева, и?..

Б. Констриктор

Иноземец

Как потенциальному мемуаристу мне повезло – я никогда не был знаком с нобелями. В основном мне попадались на жизненном пути лауреаты премии Андрея Белого. Писать о нобелях плохо: скажут, завидует. Писать хорошо – скажут, подлизывается. То ли дело лауреаты премии А. Белого!

Мои встречи с Элликом можно пересчитать по пальцам. Да и встречался я с ним не персонально, а всегда кем-то ведомый. Прежде прозы я увидел его картинки. Монотипии. В множестве они висели и лежали у Эрля. Потом дошло и до «землетрясений».

Но самое сильное впечатление в те коматозные годы произвел на меня сам Леон Богданов. Это был посланец миров иных. Ни советчины, ни антисоветчины здесь не было и в помине. Это было другое дело, а может быть, и