Дорога сворачивает к нам - Миколас Слуцкис

Эле знала, что не отличается, но обернулась, словно ей рука на плечо легла, и посмотрела на свои грядки с цветами. Потом повернулась к дороге и долго глядела, а уже не было ни грузовика, ни коров.

— Эле, Рочкене велела сказать: на примерку завтра! — тронула я ее обмякшую руку.

Она вздрогнула.

— Что?

Обычно Эле всегда все понимает с полуслова, а тут не сразу поняла, чего я от нее хочу. Может быть, не сразу и узнала меня.

Неужели Эле забыла о нашей тайне?

— Ведро помял! — причитал посреди двора Ляксандра. — Что тут — заезжий двор, чтобы всякие пастухи шлялись? В другой раз чтобы не впускала! Слышишь?

Последние слова относились к Эле.

Эле всегда немного сутулится — наверное, от вечных коромысел с пойлом и водой. Если отец кричит на нее, она еще больше горбится. И Ляксандра привык, что Эле еще ниже гнет плечи и голову, когда он ругается.

А тут она в ответ повела плечами, словно стряхивая что-то. Эле сильная — какую хочешь тяжесть стряхнет, если только решится.

Ляксандра смотрел на дочь, выпучив глаза. Что это с ней? Что случилось? Что еще будет?

И я смотрела, смотрела, ничего не понимая, но довольная, что она не уступает хитрому старику.

— Обязательно примерим завтра! — Эле так прижала меня к своей груди, что у меня даже плечи заболели.

АНУПРАС И ЕГО БЕЛКА

Я, кажется, уже рассказывала, что к нам захаживают пассажиры. Одни довольствуются водой, молоком, а другим хочется чего-нибудь покрепче.

Но самогонка вывелась года два назад, когда начальником районной милиции поставили Ванаге́лиса. Это у него фамилия такая — Ванагелис[2], — а сам он вовсе не похож на ястреба: низенький, толстый, глаза голубые. Разговаривая, похлопывает себя по животу, облизывает нижнюю губу, иногда конфеты раздает ребятам, словно ксендз. Он и «баюшки» пропоет малышу, взяв на руки. Вот так, по-хорошему, без ругани, Ванагелис разузнал, кто и где самогон варит. Однажды он собрал в кучу все «аппараты» и сжег их посреди улицы на глазах у прыгающей вокруг детворы.

Я до сих пор помню тот костер, люди целый год о нем судачили. Это было необычайное событие, затмить которое может, пожалуй, лишь появление дороги. Уничтожив «аппараты», Ванагелис как бы между прочим сказал:

— Ну, а теперь, если повторится, будете иметь дело со мной!

Будто бы и не он самогонщиков выследил, не он «аппараты» уничтожил! Да, может быть, и смешон Ванагелис, но только после того случая никто больше не осмеливается даже каплю самогона сварить.

Те, кто просит «покрепче чего-нибудь», удивляются. Как это здесь, в такой деревушке на отшибе, среди болот, у самого леса, никто «не гонит» самогон? Видно, они не знают Ванагелиса… А Ванагелис, если слово сказал… Ну, о Ванагелисе вы еще услышите.

Между прочим, Анупрасу Ванагелис не запрещает варить пиво. Нет, он не покрывает его, не думайте! Он просто не знает, чем промышляет Анупрас. Когда кто-либо жалуется на Анупраса, Ванагелис моргает голубыми глазками и пожимает круглыми плечами. А приезжая в Гургждучай, проходит мимо клети Лаздаускасов, даже головы не повернув.

И почему он, везде такой суровый и зоркий, тут проходит молча? Ведь прямо перед клетью сохнут на крылечке котлы из-под пива.

Я догадываюсь почему, но говорить вслух не стану. Если все начнут об этом языками молоть, то Ванагелис не сможет молча пройти мимо клети… И придется ему составить протокол… А тогда…

Так что любители «покрепче» заглядывают к Анупрасу освежиться. Не ахти какое у Анупраса пиво — слепая работа! Ощупать-то он ощупает, да разве очистит хорошенько свеклу, процедит как следует? И как ему вытащить попавшую соринку или щепочку? Бывает, и жук в кипящий котел залетит. Сердятся охотники до этого пойла, ворчат, но пьют и с крылышками, а Анупрасу плевать:

— Хотите пейте, хотите нет. Я вас в гости не звал.

Не мила Анупрасу эта работа, не мило и людей таким пивом поить. И особенно теперь, когда через нас пролегла такая дорога, повеяло таким большим, интересным миром…

И еще Анупрасу худо, что не может больше сам по улице ходить. Урчат и урчат эти машины. Могут раздавить, как картофелину, вкатившуюся под колеса. Казюкас не водит Анупраса, у него своих хлопот по горло.

Иной раз Анупрас долго переминается у обочины, пока не переведет его какой-нибудь ребенок или велосипедист, положив велосипед. Кудлатых уссурийских собак Анупрас не боится, когда по лесу бродит, а от звука машины вздрагивает и врастает в землю. Его как молнией ударяет, едва взревет машина! Вообще-то Анупрас почти что и не слепой. Травы заготовит корове, хвороста на зиму нарубит — даже топора не боится! Ну, и свеклу для пива выращивает! Только к машинам никак не привыкнет, к их шуму.

Сперва я удивлялась непривычной робости Анупраса… Но один раз его чуть не задавил красный — нет, вишневый! — «Москвич». И не потому, что Анупрас робок, а потому, что слишком смел. Однажды под вечер Анупрас стоял на обочине… Он может долго-долго на одном месте стоять. И если спросить, что он делает, ответит:

— Смотрю.

А на самом деле он слушает. Для него смотреть — это слушать.

Так и «смотрел» Анупрас, а в кармане у него сидела белка. Помните? Я в самом начале говорила, что Анупрас приручил белочку. Она выпала из дупла, еще есть не умела, когда он принес ее домой. Он тогда двух принес, но одну Казюкас замучил. А эта выросла, выправилась, днем спит под подушкой у Анупраса, в карман к нему забирается. Очень любит его белка всякие дыры, щели, дупла, а если ничего лучше не найдет, так ей и в темном кармане хорошо.

Ну вот, стоял себе Анупрас, и ему не надоедало, а белке надоело в кармане, и стала она копошиться, царапать коготками. Анупрас удерживал ее, прижимал карман, да как-то зазевался на минуту, и белка выскочила на дорогу. А тут как раз «Москвич»…

Анупрас бросился ловить белку, а белка уже на той стороне дороги прыгает,