Лео Перуц - Иуда Тайной вечери

С тяжелым сердцем Бехайм направился к дому Боччетты.

11

В весьма дурном настроении - не было даже медяка, чтобы купить на обед ломоть ячменного хлеба, - так вот, в прескверном настроении Манчино продрался сквозь дебри колючих кустов в одичавшем саду на задворках дома "У колодца". Под окном Никколы он остановился. Наверно, она дома, сидит наверху в своей каморке, прядет шерсть, или платье латает, или еще что-нибудь делает, ведь ставни были открыты, чтобы впустить внутрь тусклый свет этого хмурого дождливого дня.

Манчино пришел сюда не ради Никколы, а поговорить с Боччеттой, но это подождет, время есть. Он задумчиво разглядывал трещины в стенах обветшалого дома: да, захоти кто влезть наверх, опора найдется, и для одной ноги, и для другой, очень даже возможно, причем без особых усилий, забраться через окно в каморку Никколы, прямиком в ее объятия. И даже если ставни будут на ночь закрыты и заперты, доски-то все равно трухлявые, непрочные, толкни посильней - они и развалятся.

Однако ж поймав себя на этаких мыслях, он рассердился, а потом ощутил стыд и печаль.

Ты погляди на себя! Кто ты такой? - напустился он на себя. Все еще воображаешь, что ты школяр? Оболтус и голодранец - вот ты кто, дурак и шут гороховый. Конюх, а по случаю и головорез, и всю жизнь прикован к этой убогой нищете. Вот каков ты есть, да и годы твои уже не вешние, не ровен час, понесут ногами вперед, заталдычат: De terre vient,en terre tourne10. Господи,как же так вышло, что юность моя миновала, как это сталось, когда? Не пешком она удалилась и не в седле, просто я вдруг заметил, что ее уж нет. А ты, дурень, собрался теперь к Никколе, выпрашивать клочок любви? Эх, дать бы тебе пинка, да такого, чтоб ты со всего размаху плюхнулся наземь, и поделом. Не ты ли, еще когда был в здравом уме, клялся более не приступать к ней со своими убогими, затхлыми и прогорклыми чувствами, которые, по-твоему, называются любовью? Так нет же, опять ты здесь, ибо рассудок тебе не указчик. Любовная тоска? Ты смешон, и боль твоя вроде как у осла, когда его колючкой понукают к работе. Куда ты лезешь, с твоей-то физиономией? Это ж не лицо, а подлинно харя! Глаза запали, взгляд тупой, щеки в морщинах, как старая, скукоженная перчатка из бараньей кожи, выброшенная за ненадобностью. И ты, урод, хочешь от нее любви, а ведь знаешь, она не обращает на тебя внимания и завела шашни с другим. Гордости у тебя нет, ты хуже и презренней, чем крыса. Дурень! Остолоп! Катись отсюда!

Наконец он взял себя в руки и, уже не глядя на окно Никколы, двинулся сквозь колючие дебри к фасаду. Как выяснилось, стучать в дверь было незачем: стоя у своего оконца и слушая нищенствующего монаха, который вымаливал благочестивое подаяние во славу Святой Троицы, Боччетта являл и монаху, и Манчино, и всякому прохожему свою мерзкую физиономию.

- Не иначе, - он огорченно покачал головой, будто сожалел, что кто-то сыграл с бедным монахом дурную шутку, - не иначе как вас нарочно, по злобе направили не по адресу, ведь всякому ведомо, что в этом доме милостыню не подают.

Монах, однако, ходил по дворам не один день и прекрасно знал, что с первого раза мало кто подает. Тут надо дважды, а то и трижды повторить, что человек в этом мире гость и что благое дело поможет убавить срок в чистилище.

- Подайте, сударь, - уговаривал он Боччетту, - ради милосердия Господня и ради заслуг блаженного святого, учредившего наш орден. Ваше подаяние вам же на пользу и пойдет. Ибо Господь помнит тех, кто почтил Его своею щедростью. Все милости идут от Господа.

- Верно, - сказал Боччетта и, заметив Манчнно, бросил на него насмешливый взгляд. - Это всякий знает. Точно так же, как то, что горячие сосиски идут из Кремоны.

- Маленькое пожертвование, - не унимался монах. - В свое время, на перепутьях иного мира, оно укажет вам дорогу. Я ведь прошу совсем немного. Кусочек сыра, яйцо, ложку смальца, как говорится, подаяние и месса отпускают грехи.

- Удивляете вы меня, добрый брат, - отозвался Боччетта. - Смалец, сыр, яйцо - я что же, пир вам должен устроить? Никак забыли, что среди всех казней, которые Господь назначил человечеству, числится еще и голод? Пытаясь избавить себя от этого, вы нарушаете волю Господню. Разве это по-христиански, спрашиваю я вас, разве справедливо?

- Очень уж мудреные вещи вы говорите, - сказал монах, смешавшись от нежданного укора. - Я ведь не богослов, а просто неученый монах. Одно я знаю: в этом мире мы живем, чтоб помогать друг другу в невзгодах. Иначе какой от нас прок-то па земле?

- Помогать друг другу? - Боччетта прямо зашелся смехом. - Что за мысль?! Нет, добрый брат, помогать другим противно моей натуре, я не из таковских, вдобавок тут не избежать трат и расходов, от которых мне никакого профиту. Вы меня поняли, добрый брат? Тогда ступайте постучите в другую дверь!

Вконец заробевший монах, уже почти оставив надежду, предпринял последнюю попытку уломать Боччетту:

- Подумайте о том, что Господь создал человека добрым и для благих дел!

- Что-о? - вскричал Боччетта. - Что вы сказали? Добрым и для благих дел? Лучше замолчите, не то я помру со смеху. Добрым и для благих дел! Это уж слишком, довольно, у меня прямо челюсти болят, замолчите!

Монах подхватил свой меток для подаяний, закинул его на плечо.

- Прощайте, сударь! Пускай Господь в милости Своей просветит вас. Свет-то вам, поди, очень пригодится.

Он зашагал прочь, а поравнявшись с Манчино, доверительно ему кивнул, остановился и сказал:

- Если вы к нему тоже но делу, дай вам Бог побольше терпения и удачи, я-то совсем уморился говоривши.Он из таких, кто даже на веру ни единого медного кваттрино из рук не выпустит... просто в голове не укладывается.

- Этот человек, - объяснил Манчино, - никому на свете не желает добра, даже себе. На хлеб, который он ест, свинья и та бы глядеть не стала.

- Эй вы! - окликнул Боччетта Манчино, меж тем как монах, качая головой, пошел дальше. - Коли ищете ссоры, то напрасно стараетесь, толку не будет. Можете бранить меня последними словами, лаять и костерить, ежели вам в охотку, мне все равно.

- Я пришел предупредить вас, - сказал Манчино. - Берегитесь, вам грозит опасность, чего доброго и убить могут. Немец не на шутку на вас ополчился.

- Какой немец? - без всякого любопытства спросил Боччетта и на мгновение задумался. - Чтоб мне пропасть, коли я знаю, о чем вы толкуете.

- Разве не приходил к вам один такой требовать свои дукаты, а вы разве не отказались их вернуть? - напомнил Манчино.

- Вон вы о ком! - сказал Боччетта. - Я-то было запамятовал. В наказание за грехи ему втемяшилось, что он должен стребовать с меня столько-то там дукатов - десять, что ли. Явился сюда и начал приставать, только и разговору что об этих дукатах, насилу я от него отвязался.

- Вы глядите, чтоб эта история не кончилась для вас плачевно, - сказал Манчино. - Немец оскорблен и вломился в амбицию, прямо обезумел от злости и готов пуститься во все тяжкие.

Боччетта скривил свой и без того кривой рот в насмешливой ухмылке.

- Пускай приходит, - небрежно заметил он. - Уж я его встречу как положено. Иной идет за шерстью, а уходит сам остриженный.

- Я знаю, - с укором сказал Манчино, - в пакостях вы изрядно наторели, и деньги, что попали к вам, даже если они чужие, вы будете держать мертвой хваткой...

- Вы мне льстите, - перебил Боччетта. - Стоит ли расточать так много слов и похвал скромным способностям, коими наделил меня Господь!

- Но этот немец, - продолжал Манчино, - знает, чего хочет, он ищет нужного человека и, коли найдет такого, кто согласится благословить вас кинжалом или тесаком...

- Пускай только явится со своим благословением! - объявил Боччетта. Я его тоже благословлю по-свойски!

- Но разве немец не в своем праве? - воскликнул Манчино. - Вы ведь на самом деле должны ему деньги, которые он требует вернуть?

Боччетта поскреб щетинистый подбородок, и на лице его отразилось удивление, словно такого аргумента он ожидал меньше всего.

- В своем праве? Что вы хотите этим сказать? Допустим, он в своем праве - ну и что? У меня нет ни малейшего желания изображать благотворителя и транжирить денежки на глупца!

Манчино молча смотрел на лицо в окошке.

- Вы знатный человек, отпрыск великого и славного рода, который не раз давал Флоренции гонфалоньеров, знаменосцев справедливости, - скажите мне, отчего вы живете без стыда и чести?

Впервые в чертах Боччетты мелькнула тень досады и нетерпения.

- Без чести, говорите? Вы-то что знаете о чести? Я вам кое-что скажу, запомните это хорошенько: у кого деньги, у того и честь. А теперь, если имеете еще что-то сообщить, так говорите, а с этим дураком немцем оставьте меня в покое.

- Ладно, - сказал Манчино, - ухожу. Я вас предупредил, и, клянусь душой, сделал я это не от любви к вам. И коли вам порежут лицо, наискосок, от уха до уха, я горевать не стану.

Он повернулся и зашагал прочь.

- Пусть приходит! - крикнул Боччетта ему вдогонку. - Пусть только сунется! Скажите ему, что от своих денег он даже медного гроша не увидит, да-да, так и передайте, а потом сообщите мне, что он там орал в сердцах.