Лгунья - Сусанна Михайловна Георгиевская

тебя будет время об этом подумать… Единственное, что я хотел бы для тебя сделать и сделать могу, особенно теперь, когда я с тобою поговорил… с тобой и с твоим отцом… и лучше понял тебя, как мне думается… я сделаю все, чтобы тебя направили… Одним словом, я бы хотел, чтобы ты проходил военную службу на Санамюндэ. Это место нелегкое… Но там начальником мой товарищ, человек широкой, щедрой души… Я воспользуюсь своим правом и дам тебе хорошую аттестацию. Я верю тебе и в тебя. И знаю: не ошибусь… У меня чутье… За десять лет я немало перевидел вашего брата. Но если ты мне позволишь, я… Одним словом, частный вопрос. Если эта девчонка (та, что к тебе приезжала)… Ну… ладно, ладно. А если женщина – старше тебя? Не отвечаешь? Ну что ж, я тебя понимаю. Это, пожалуй, было бы неделикатно по отношению к женщине… Подними глаза, Всеволод. Если трудно придется, напишешь, ладно? Не напишешь. Куда там! Ты ведь у нас гордец!

Заклятье

«Будь сегодня двадцать ноль-ноль Центральной переговорной

Сева».

– Зиновьеву в третью кабину. Зиновьеву в третью кабину. Зиновьеву в третью кабину.

– Здравствуй, Кира. Это я, Сева.

– Здравствуй. Ну как ты там жив-здоров?

– Кира, алло!.. Тебе хорошо слышно?.. В общем, здесь, понимаешь ли… Тебе хорошо слышно?.. Кира, из института.

Молчание.

– Перед самым дипломом?.. Как это возможно?!.

– Кира, переговорную мне здесь один парнишка устроил… Я сильно хотел… Я хотел услышать твой голос!

– Сева… Что бы ни было, что бы с тобой ни случилось, я… я… Ты бы не мог в двух словах… Хоть коротко…

– Ерунда!

– Поняла… Все вышло из-за меня. Из-за того, что я приезжала в часть. Сева! Скажи мне правду… Ты сдал все экзамены? Все? Абсолютно все?

– Кира, не будь ребенком.

– Алло!.. Алло!.. Сева, когда ты будешь в Москве?.. Алло! – Девушка, девушка!.. Нас почему-то разъединили. Милая, дорогая… Отец умирает! Не разъединяйте, не разъединяйте.

– Абонент, разговор окончен, попрошу положить трубочку.

…Доченька! Эко хорошо, что поспела… Он еще вчера телеграмму отбил, чтоб я тебя встретила у выхода с переговорной… Но знаешь, какие люди нынче недобросовестные? Телеграмма возьми да и опоздай. Сейчас. Отдышусь. Умаялась… Не помню, как и добралась! – И руки Севиной матери торопливо и деловито провели по Кириным волосам. – Нельзя убиваться, грех. Не смерть, не война, не голод… Разве счастье в одном его инженерстве? И-и-и – нет!.. Но я… – вдруг сказала старая женщина со страшной и грозной силой, – как мать… Христом богом прошу…

– Мама?.. Нет, нет!.. Я и так… Я знаю…

– Не бросай моего сынка.

Часть вторая

Ночь

Сквозь сито дождя Кира видит большой желтый месяц, как бы заледеневший в холодном кольце. Он глядит ей в глаза тревожно и пристально…

Девочка глубоко вздохнула, спустила с кровати босые ноги.

Этот пол когда-то циклевал Сева.

Кира зажмурилась и встала на четвереньки. Но этого ей показалось мало. Она погладила пол ладошками.

Но и этого ей показалось мало. Она улеглась на полу калачиком.

«Сколько сейчас?.. Должно быть, часов одиннадцать!»

Она выскользнула в коридор, прислушалась, услыхала ровное дыхание матери… Прокралась в спальню, подошла к стоящей в углу кроватке.

Его волосы были влажными. Кира прижалась губами к его щеке.

– Сашка…

Он ее услыхал. Щечка дрогнула.

– Милый! Я знаю – ты у меня колдун. Сделай, пожалуйста, так, чтоб я была сильная.

– Кира?.. Ты?

– Мама, а мне показалось… будто приехал папа.

– Ступай, ступай, полуношница… Уйди от ребенка. У него жар.

Кира пошла к себе и принялась одеваться. Плащик висел на вешалке в коридоре, она не решилась его прихватить с собой, накинула на плечи летнее, клетчатое пальто… На это пальтишко метила Вероника, но Кира не отдавала… Для верности оно висело в ее шкафу.

Из дому Кира выскользнула босая (тупоносые ботики она обула на лестнице).

Ночь. Навстречу девочке хлестнуло мглой и дождем.

Проехал грузовичок, вздымая грязь. Низко опустив голову, прошла женщина.

«Если Сашка завтра поправится, я отдам Веронике это пальто. Утром отдам. Как проснется, сейчас же, сейчас же его отдам… Все на свете я ради него отдам!»

– Такси-и! Пожалуйста. Воробьевы горы.

– Ты что, решила в ночи совершить экскурсию?

– По какому праву вы меня тычите? К университету. Дождь хлестал о стекла окон. Кира сидела зажмурившись, словно дремля.

«Отчего так долго?.. Как долго, как долго!..»

– Что случилось с такси, товарищ водитель?

– А ничего такого – легкое землетрясение: зажгли светофор.

– Остановитесь-ка… Мы приехали. Подождите. Я – мигом.

– Ах вон оно что? Я – ждать, а ты – наутек?

– Ладно. Если хотите, можете подняться вместе со мной, – высокомерно сказала Кира.

…Она дома. Приехала. Вон светятся ее окна… Значит, еще не ложилась спать… Скорей, скорей!

– Валентина Петровна!.. Простите. У нас… То есть у меня… Происшествие… В общем… Заплатите ему, пожалуйста. Пусть уйдет, пусть смоется…

– Что с тобой, девочка? На кого ты похожа?

Кира робко присела на ту приступку у вешалки, где галоши. Ржевская стянула с нее пальто. Кира икнула.

– Снимешь чулки?.. Снимай. Они – мокрые. Ну! Говори!

Вместо ответа Кира опять икнула.

– Ладно, давай помолчим. Успокойся. Пойдем-ка я чаю дам. Надень мои туфли. Нет, погоди, я налью тебе в чай коньяку. Не хочешь? Ну, хорошо. Я выпью чаю, а ты поикай, поикай…

И тут-то Кира перевела дыхание. И принялась говорить. Она говорила жадно, захлебываясь, перебивая себя, торопясь.

Это была ее первая в жизни исповедь.

– Все? – спросила Ржевская.

– Да. То есть нет… То есть все.

Ржевская встала и, опустив голову, тихо прошла по комнате.

– Девочка, почему они не дали ему гауптвахту?

– Не знаю. Ничего я не понимаю.

– Кира, здесь что-то не так… Успокойся. Завтра я пойду в институт и все образуется. Ну!.. Подними-ка голову. Улыбнись. Молодцом!

Ржевская села к столу и задумалась.

– Значит, вы целовались? В лесу? Нет, девочка, этого не бывает…

– Честное слово – было. И вот за это, за это…

– Погоди-ка… Вы целовались… А потом он взял тебя за руку… Не слушай меня. Я шучу, шучу.

Усталое лицо женщины с пиявками широких бровей, соединившихся у переносья, стало насмешливым и печальным.

– Шучу! Неужели не понимаешь? Ночь, дождик, чулки, которые ты порвала, твое заляпанное пальтишко – все это жизнь, жизнь… Она стучится в двери – к тебе. Это жизнь. Поняла?

– Нет.

– Счастлив даже тот человек, который остро чувствует одиночество.

– Не говорите так… Это – страшно.

– Да, страшно.