Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

Но я все так же вижу свет,

И мне уже не одиноко.

Вдруг вскакивает с места в переднем ряду жених Татьяны Данила и, ссутулившись, бредет по проходу к выходу. Заключительные слова песни как будто толкают его в спину, он то и дело спотыкается. Все провожают его взглядами.

Играет оркестр из бывших на войне в Афганистане солдат.

Ваня Пухляков, спустившись из дома по ступенькам с пластмассовым кувшином в руке, осматривается по сторонам, выглядывает за забор на улицу и потом идет к двери погреба. Екатерина Калмыкова выходит в калитку, поднимается по ступенькам в дом, возвращается через некоторое время. Осматривается по сторонам и, увидев открытую настежь дверь погреба, тоже ныряет в него.

Ваня Пухляков, подставив к бочонку с краном кувшин, нацеживает в него вино. Услышав за своей спиной шорох, вздрагивает, поворачивается. Вино из крана льется на землю. Екатерина спешит закрыть кран.

– Ты что, капитан, с ума сошел? Даешь такому добру пропадать. С чего это тебе вздумалось сегодня гулять? А мать где?

– Мать на острове.

– По своей, извиняюсь, дурости в сторожа превратилась. Ну если ты вино уже налил, то я к твоей компании присоединиться не прочь. – И она идет вслед за Ваней в дом, не забыв закрыть за собой погреб и замкнуть его на замок. – У меня своего вина уже не осталось, давай посидим с тобой. Ты так ко мне и не собрался в гости зайти, про Афганскую войну рассказать.

Они сидят за столом, перед ними стаканы с вином, и Ваня пасмурно говорит:

– Мне не о чем рассказывать.

– Как это не о чем? А про то, как донской казак умудрился к душманам в плен попасть? Как они могли тебя захватить?

– По моей собственной дурости. Когда нас в горах окружили, все патроны расстрелял, а последнего для себя не оставил. Тут меня и контузило. Очнулся уже в яме.

– В какой яме?

– В обыкновенной. Как глубокий колодец. Только у нас колодцы обкладывают камнем, а там обмазывают какой-то глиной, еще покрепче цемента. Не за что зацепиться, я себе все ногти посрывал.

– А что же ты ел?

– В корзинке на веревке спускали еду и воду. Вы, когда в школе учились, книжку «Кавказский пленник» проходили?

– Давно это было. Не помню уже.

– А я там вспомнил, когда в яме сидел. Это рассказ Льва Николаевича Толстого. Там тоже пленник в яме сидел.

– А как же на допросы тебя водили?

– Лестницу спустят, вылезу наверх, руки назад заломят и на веревке тащат.

– Это похуже, чем гестапо. Вот сволочи.

– Они мне говорили, что это мы сволочи. На чужую землю пришли.

– Били тебя?

– Скучно об этом рассказывать. Давай лучше выпьем. Мусульманскую веру требовали принять.

– Это что же означает? Это что же, Ваня, тебе обрезание хотели сделать?

– Не смейтесь, тетя Катя. И до этого могло дойти, если бы мне не помогли убежать. Некоторые наши пленные ребята их веру приняли. Женились на мусульманках, и ничего себе, живут.

– А кто же тебе помог убежать?

– Среди них тоже разные люди есть. Если бы вы, тетя Катя, вспомнили про кавказского пленника, вы бы догадались как. Короче, помогли мне и потом спрятали в Пешаваре, дали свою одежду, и я жил какое-то время среди них. Говорили, что я и лицом, и мастью совсем как пакистанец. Ну, значит, как индус или цыган. Наши цыгане, вроде Будулая, тоже когда-то жили в этих местах. А потом мне удалось с пуштунами обратно через границу перейти.

– Что это еще за пуштуны?

– Это такое племя, которое в Афганистане и в Пакистане живет. Туда и обратно кочует на верблюдах и на лошадях. Вот они и меня взяли с собой. А там уже я добрался до своих.

– Давай, Ваня, выпьем и за этих пуштунов. Среди них, оказывается, тоже хорошие люди есть.

– Давайте. Среди всех есть люди и хорошие и плохие. Смотря с какой стороны на них взглянуть. Мне говорили на допросах, что русские – самые плохие, раз они на чужую землю со своими порядками пришли. Вот почему они и объявили газават.

Голос Клавдии заставляет обернуться и Ваню, и Екатерину:

– А что это такое – газават?

– По-ихнему, это священная война.

Клавдия, снимая с плеча ружье и раздеваясь, подходит к шкафчику и берет оттуда третий стакан.

– Оказывается, у вас здесь согреться можно. Это хорошо, Ваня, что ты не один, а с дорогой гостьей пьешь. Какая же это священная война, если ты там в яме сидел?

Ваня наливает матери из кувшина в стакан.

– А разве, мама, когда немцы на нашу землю пришли, мы не пели: «Идет война народная, священная война»?

– Так это ведь были фашисты. Ты что же с ними наших солдат сравнил?

– А вот они на допросах сравнивали. И не только на допросах.

Отпив из своего стакана, Клавдия медленно говорит:

– Пора уже, Ваня, тебе об этом забывать.

– Я, мама, и рад бы забыть.

– И пора тебе перестать наведываться в погреб. Это к добру не приведет. Тебе, Ваня, пора на работу устраиваться. У меня об этом председатель уже не раз спрашивал. Ты же когда-то хорошим кузнецом был, а в станичной мастерской сейчас как раз нет кузнецов.

– Я, мама, после этого кем только не был. Но лучше всего научился убивать на войне. Такая профессия в нашем колхозе не требуется?

– Ты, Ваня, с матерью шути, да меру знай, – вмешивается в разговор Екатерина. – Еще не хватало, чтобы афганцы теперь начали людей убивать. Для этого без них хватает мастеров. Мы надеялись, что вы вернетесь и порядок наведете. Конечно, можно и отдохнуть, и погулять, но кто-то должен в стране порядок наводить.

– Нас никто, тетя Катя, слушать не будет. Сейчас уже стали все отворачиваться от афганцев и чуть ли не оккупантами называть. Так же как в Литве или в той же Румынии ветеранов Отечественной войны.

Клавдия ставит на стол недопитый стакан.

– Тебе, Ваня, надо успокоиться и перестать пить. Нельзя же по целым дням одному-одинешеньку дома сидеть?

Вдруг Ваня Пухляков поднимает на мать глаза и говорит, но уже переводя взгляд на Екатерину:

– Ты мне лучше скажи, мама, как ты смогла всю жизнь дожидаться того, кого любила. Теперь так не умеют. И отца ты полжизни ждала. А когда уже твердо поверила, что его нет, другого стала ждать. Ты его, мама, до сих пор ждешь?

Напряженно слушая разговор матери с сыном, Екатерина Калмыкова давно уже не дотрагивается до