Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

его, потом прячет в комод. Но через какое-то время снова достает и вешает на прежнее место.

Бушующая повсюду метель заметает казачий хутор у Дона до самых верхушек заборов.

Заметает она и далекий от Дона поселок с островерхими черепичными крышами в заволжской степи.

В большом кирпичном доме открывается наружная дверь, входит весь запорошенный снегом человек.

– Ты сегодня рано, Будулай, – пристально всматриваясь в него, говорит женщина и встает из-за стола. – Сейчас подогрею борщ.

По ее движениям и широко раскрытым глазам постороннему человеку ни за что бы не догадаться, что она слепая. Женщина спокойно и привычно ставит на печку кастрюлю, подкладывает в топку дрова и, пока Будулай раздевается, достает из шкафа посуду, режет хлеб.

– А Мария еще не вернулась? – спрашивает он.

– Она теперь одна акушерка на район.

После того как она половником наливает ему из кастрюли борща, он сам что-то ищет на полках в шкафу.

– Нет, на нижней полке ищи, – немигающими глазами сопровождая все его движения, подсказывает она.

Достав из шкафа бутылку, он наливает из нее водку.

– Сейчас и на санях можно в степи застрять.

– Не застрянет. Она здесь все дороги знает. И лошади слушаются ее.

Опорожнив стакан, Будулай тут же наливает в него снова.

Не сводя немигающего взгляда с его рук, женщина спрашивает:

– Это ты на фронте научился пить?

– В мастерской как в степи. Ветром насквозь пронизывает.

– Некому было ее ремонтировать. Когда я с Машей добралась сюда, весь поселок был пустой. Дверьми хлопал. У тебя в бутылке уже на донышке, да, Будулай?

Выплеснув в стакан остатки водки, он угрюмо усмехается:

– Вот и поверь после этого, что ты не видишь ничего. От тебя не спрячешься.

Допив водку, Будулай ставит стакан на стол и отодвигает от себя пустую бутылку.

– Я сама не верила, что когда-нибудь привыкну так жить.

– Я виноват перед тобой, Галя.

– Не ты, а война. Твоя похоронка меня уже здесь нашла. После того, как я по радио розыск дала.

– Я должен был лучше искать, Галя. Никакому цыганскому радио не верить. И всех ворожеек гнать от себя. Всю жизнь врут, а люди им за это деньги платят.

– Если бы, Будулай, я не ворожила, нам бы с Машей ни за что не прожить. Вот тогда-то и руки у меня стали как зрячие. Конечно, не всегда сходилось, но женщины, которые потом понаехали сюда, в этот немецкий поселок, мне верили. Кто мучицы, кто яиц, кто картошки принесет. Правда, корову бывшие хозяева этого дома оставили в сарае, и я тоже научилась ее доить. А сеном снабжал военкомат, как вдову погибшего на фронте. Другие люди еще хуже нас жили. Нас с Машей все жалели. На людей я обижаться не могу. Конечно, если бы и ты, и я раньше нашлись, мы бы не так прожили свою жизнь. Но и за это спасибо.

– Рассказывай, Галя.

– Сколько можно рассказывать? Уже обо всем переговорили. И как под бомбежкой прямо на пароме родила. От контузии и страха у меня не только зрение пропало, но и молоко, а тут меня Господь сразу двойней наградил. Ты Зульфию помнишь?

– Еще бы. Помню, как вы с ней за волосы друг дружку таскали.

– Вот-вот. Из-за тебя же. Но тогда, когда уже за Доном она увидела меня, слепую, сразу с двумя младенцами на руках, сама предложила одного ей временно отдать. Она сама только что тогда ребенка родила, и молока у нее было на двоих. Она переправлялась на правый берег свой табор искать, а я уже на левом оказалась. А потом по цыганскому радио дошло сюда, что ее кибитку немецким танком раздавило. Передавали, что там над Доном и цыганская могилка была.

– Я тоже тогда поверил, что это ты в ней лежишь. Не плачь, Галя. Напрасно я заставил тебя рассказывать.

Он вытирает слезы у нее на щеках, едва касаясь их кончиками пальцев. Она перехватывает его руку, гладит, целует ее.

– Постарел ты, Будулай. У тебя совсем другая была кожа.

– Не надо, Галя, плакать.

– Не буду. Хватит, как я наревелась, когда поначалу с Машей почти в пустом поселке жила. Волки днем по улицам ходили, а потом разобрали крышку сарайчика и зарезали корову. Осталась телка двухмесячная – мы ее в ту ночь в дом забрали от мороза. Вот тогда нам с Машей совсем туго пришлось. Все, что было, променяли на муку, мешали ее с сухой лебедой и пекли лепешки. Маша, когда уже подросла, научилась в речке с ребятишками ракушки собирать, и я варила из них суп. Знаешь, жирный получался суп, мне иногда даже теперь хочется его сварить, но ни одной ракушки уже не осталось в речке. Все выгребли.

* * *

– А это что за след?

– Подожди, Татьяна. Сквозь пургу совсем ни зги. Жаль, я с собой шахтерскую лампочку не взял. Мне мой дружок с шахты Южная на день рождения подарил. А у фонаря батарея, видно, подмокла. Да, и свежий совсем.

– Волчий?

– Кто же еще такой аккуратной цепкой ходит? Гуськом. Это, Таня, уже не свадебным путешествием пахнет. Эх, хотел же я с собой охотничий обрез прихватить, да забыл.

– Ничего, мы же вдвоем. Только ты на своем тихоходе не отставай.

– И ты своего не гони. А вот и они. Видишь, с двух боков хотят зайти. Справа и слева.

– Но я с собой кое-что всегда вожу. Вот, Даня, возьми одну, а у меня есть другая. Когда одна еду по степи, в правом и левом кармане всегда держу.

– Так это же ракетницы! – восклицает Данила с разочарованием.

Лошади, чувствуя погоню и выламывая в сторону волков головы, скачут рядом почти по грудь в снегу.

– Они, Даня, уже наперерез пошли.

– Ты в своего целься, а я в своего.

– Нет, надо еще ближе подпустить.

– Стреляй, Таня. Ну!!!

Два почти одновременных выстрела гремят залпом. Вспышки озаряют всадников и безумствующих от страха лошадей. Две светящиеся трассы расходятся дугой в разные стороны.

– Возьми, Даня, еще патрон. У меня их в карманах навалом.

– Ага, не понравилось. Давай их еще на дорожку пугнем.

Опять гремят выстрелы. Вспышки озаряют силуэты всадников и их коней, далекие серые призраки убегающих в разные стороны волков. Тоскливый тягучий вой оглашает степь.

– Ушли, Данька, ушли! – возбужденно смеется Татьяна. И ласково треплет за холку лошадь, успокаивая ее. – Теперь, моя хорошая, можно и не спешить. Вот, Даня, что значит донская верховая. Других бы ни за что не удержать.

– А я, по-твоему, не казак?