Сахалин - Влас Михайлович Дорошевич

Царенко деньги сховал. Ему присудили на вечную, а мне дали 20 лет. Так вот и живу.

 - Тяжело, поди?

 - Тружусь, пока в силах. Вы обо мне у кого угодно спросите, вам всякий скажет. Десять лет, одиннадцатый здесь живу, - обо мне слова никто не скажет. Не только в карцере или под розгами - пальцем меня ни один надзиратель не тронул. При каких смотрителях работал! Ярцев тут был, царство ему небесное. Лютый человек был. Недраного арестанта видеть не мог. А и тот меня не только что пальцем не тронул, - слова мне грубого никогда не сказал. Трудился, работал, делал, что велят, из кожи вон лез. Бывало, другие после обеда спать, - а я топор за пояс, - да сюда: постукиваю, домишко лажу... Ничего, хорошо прожил. Здоровье вот, точно, худо стало, надорвался.

 Гребенюк и вид имеет надорванный, - с виду он худой, куда старше своих лет.

 - Ну, а насчет прошлого как?.. Жалко тебе бывает его, того, что убили? Не раскаиваешься?

 - Жалко?.. Вот вам, барин, что скажу. Как хотите, так уж и судите: хороший я человек или негодный. А только я вам по совести должен сказать, как перед Истинным. Вот встань он из могилы, сюда приди, - я бы его опять задушил. Десять раз бы ожил, - десять бы раз задушил! Каторга! Вам тут будут говорить, что трудно да тяжко, - не верьте им, барин. Врут все, подлецы! Они настоящей-то каторги не видели. Здесь я десять лет прожил, - что! Там вот три года, - вот это была каторга, так каторга! Здесь я только и свет увидел!

 - Постой, постой! Да ведь и здесь тяжкие наказания были!

 - Да ведь за дело. Оно, конечно, иной раз и безо всякого дела, понапрасну. Да ведь это когда случится?! В месяц раз... А там день деньской роздыху не знал. Ночи не спал, плакал, глаза вот как опухли. Вы не верьте, барин, им: они горя настоящего не видели. Потому так и говорят.

 И в словах и в лице Гребенюка, когда он говорит о своей жертве, столько злобы, столько ненависти к этому мертвецу, - словно не двенадцать лет с тех пор прошло, а все это происходило вчера.

 Тяжела вина Гребенюка, слов нет, тяжко совершенное им преступление, возмутительно его сожаление о том, что "не удалось помучить", - но ведь и довести же нужно было этого тихого, смирного человека до такого озлобления.

 Я спросил как-то у Гребенюка о Царенке: где тот?

 - В Александровке. Говорят, шибко худо живет. Пьет. Убить все меня собирался, зачем выдал. Пусть его! 

Паклин

 Убийца и поэт. Беспощадный грабитель и нежный отец. Преступник и человек, глубоко презирающий преступление. Из таких противоречий создан Паклин.

 Я получил записку:

 "Достопочтеннейший господин писатель! Простите мою смелость, что я посылаю Вам свои писанья. Может быть, найдется хоть одно слово, для вас полезное. А ежели нет, - прикажите Вашему слуге выкинуть все это в печку. Я жилец здесь не новый, знаю все вдоль и поперек и рад буду служить Вам, в чем могу. Чего не сумею написать пером, то на словах срублю, как топором. Еще раз прошу простить мою смелость, но я душою запорожец, трусом не бывал и слыхал пословицу, что смелость города берет. Еще душевно прошу Вас, не подумайте, что это делается с целью, чтобы получить на кусок сахару. Нет, я бы был в триста раз больше награжден, если бы оказалось хоть одно словцо для вас полезным. Быть может, когда-нибудь дорогие сердцу очи родных взглянули бы на мои строки, - хоть и не знали бы они, что строки эти писаны мной. Тимофей Паклин".

 В кухне дожидался ответа невысокий, плотный, коренастый рыжий человек.

 Он казался смущенным и был красен, - только серые холодные глаза смотрели спокойно, смело, отливали сталью.

 - Это вы принесли записку от Паклина?

 - Точно так, я! - с сильным заиканием отвечал он.

 - Почему же Паклин сам не зашел?

 - Не знал, захотите ли вы принять каторжного.

 - Скажите ему, чтоб зашел сам.

 Он помолчал.

 - Я и есть Паклин.

 - Зачем же вы мне тогда сразу не сказали, что вы Паклин? - спросил я его потом.

 - Боялся получить оскорбление... Не знал, захотите ли вы еще и говорить с убийцей.

 "Паклин" - это его не настоящая фамилия. Это его "nom de la guerre" фамилия, под которой он совершал преступления, судился в Ростове за убийство архимандрита.

 Зверское убийство, наделавшее в свое время много шума.

 Передо мной стояла, в некотором роде, "знаменитость".

 Тот, кто называет себя Паклиным, - родом казак и очень гордится этим.

 По натуре, это - один из тех, которых называют "врожденными убийцами".

 Он с детства любил опасность, борьбу.

 - Не было выше для меня удовольствия, как вскочить на молодого, необъезженного коня и лететь на нем; вот-вот сломаю голову и себе и ему. И себя и его измучаю, - а на душе так хорошо.

 Самоучкой выучившись читать, Паклин читал только те книги, где описывается опасность, борьба, смерть.

 - Больше же всего любил я читать про разбойников.

 Свою преступную карьеру Паклин начал двумя убийствами.

 Убил товарища "из-за любви". Они были влюблены в одну и ту же девушку.

 Свое участие в убийстве ему удалось скрыть, - но по станице пошел слух, и однажды, в ссоре, кто-то из парней сказал ему:

 - Да ты что? Я ведь тебе не такой-то! Меня, брат, не убьешь из-за угла, как подлец!

 - Я не стерпел обиды, - говорит Паклин, - ночью заседлал коня, взял оружие. Убил обидчика и уехал из станицы, чтоб срам не делать родным.

 Он пустился "бродяжить" и тут-то приобрел себе фамилию "Паклин".

 Его взяла к себе, вместо без вести пропавшего сына, одна старушка.

 Он увез ее в другой город и там поселился с нею.

 - Я ее уважал, все равно как родную мать. Заботился об ней, денег всегда давал, чтобы нужды ни в чем не терпела...

 - Где ж она теперь?

 - Не знаю. Пока в силах был, - заботился. А теперь - мое дело сторона. Пусть живет, как знает. Жива, - слава Богу, умерла, - пора уж. Деньжонки, которые были взяты из дома при бегстве, иссякли. Тут-то мне все больше и больше и начало представляться: займусь-ка грабежом. В книжках читал