Восставшие из небытия. Антология писателей Ди-Пи и второй эмиграции - Владимир Вениаминович Агеносов

зеленоватый цвет. Федор оглянулся – в противоположном окне облаков было больше, и все тяжелые, закатные. Ему вдруг почудилось, что в небе происходит нечто, чего люди не замечают и что подсмотрел только он…

Поезд повернул снова; далеко, у подножья гор показались белые с черным прямоугольники – не то деревня, не то городок. Федор бросался от двери к двери, стараясь запомнить, собрать сменяющиеся картины в одно целое. В мысли втолкнулось проявленное видом гор название книги Толстого «Люцерн». «Люцерн – это где-то в Швейцарии, по ту сторону хребта…» Альпийский ландшафт словно проявлял и его самого: тело стало ощутимым, легким, сильным, росло и ширилось чувство освобождения… Путешествие в страну неизвестности началось!

Вскоре за окнами замелькали плоские белые дома в коричневых полосах деревянных балконов. Подъехали к станции. На перроне толпились люди в зеленых охотничьих куртках, в шляпах с перьями; на некоторых были свитера в оленях и удивительно выглаженные натянутые брюки, заправленные в большие ботинки. Было много военных американцев. Федор, как и во Франкфурте, пытливо всматривался в этих рослых, розоволицых парней и снова радовался, что выбрал именно американскую зону. Вспомнив о спутниках-украинцах, вернулся в вагон. Там их не было. Подумал, что они вышли на перрон через другую площадку, но тут же заметил, что не было и вещей. «Сбежали, испугались», – обиженно подумал он, вспоминая женщину, «дай ему» и быстрый исподлобья взгляд мужчины, – мужская осторожность пересилила.

Федор вышел на перрон. Вокруг разговаривали, смеялись, но когда прислушался – не понял ни слова, хотя язык был несомненно немецкий. Из вокзального здания показалось двое зеленых полицейских с карабинами за плечами. Вид полицейских заставил насторожиться. Оглянулся, рядом стоял кондуктор.

– Скажите, пожалуйста, когда поезд отходит на Миттенвальд? – подошел к нему Федор.

– Через десять минут, – ответил тот, подозрительно, как показалось Федору, оглядывая его.

– О, тогда я успею еще закусить! – сказал Федор таким тоном, словно он отлично знал и Гармиш, и все, что было вокруг.

Он вернулся в вагон и выждав, пока мимо окон неторопливо прошагали полицейские, пошел по вагонам вперед, на ходу решая, сойти здесь или остаться в поезде. В первом вагоне было пусто: две парочки и у самой двери группа зеленых баварцев с трубками. Решил остаться.

Поезд тронулся. Снова вокруг успокаивающее движение, отрывающее от земли с ее пропусками, полицейскими, случайностями. Стук колес, говор пассажиров, пыхтенье паровоза убаюкивали, разговаривали с Федором в разнообразных, сменяющихся по желанию ритмах – то четыре шестнадцатых, то одна, переходящая в четверть. За окном плыли горы, белые домики в вылезших сквозь стены стропилах, с камнями на плоских крышах. Недавнего восторга, однако, не было, все было словно уже знакомо. Долго рассматривал карту. Два миллиметра между точками – Гармиш и Миттенвальд – казались решающими. Южнее проходила граница, и это тревожило: граница для Федора означала погранполосу, пропуска, проверки. Успокаивала справка в кармане и то, что Кёльн был далеко – поди, проверь!

К Миттенвальду подъехали в тумане. Городишко лежал в котловине. Земля за крышами домов уходила вверх, в туман. В серой сырости привокзальной площади пассажиры скоро растаяли, Федор остался один. Почему, собственно, он не сошел в Гармише – многолюдном и солнечном?

Из-за угла выплыла фигура в пелерине, с лицом Ницше под острой шляпой. Федор спросил о лагере…

Не чужой я

Нет, не чужой я!

Ни этой баварской осени,

Ни этой альпийской дали,

Ни этим готическим городам

С красными острыми крышами,

В еще свежих развалинах.

Вчера были

Дремучие леса России,

Поля без конца и края,

Убогие деревушки,

Громадины новых заводов,

И та же печальная песня.

Завтра будут равнины Франции,

Бульвары Парижа

В опадающем золоте каштанов,

Завтра увижу смуглянок Италии,

Голубую даль Адриатики,

Каналы Венеции, солнце Сицилии

– И это мне не чужое!

И ты, далекая могучая Америка,

Твои индустриальные ландшафты,

Нивы твои в жуках-тракторах,

Ленты твоих автострад,

Электричество Бродвея…

– И ты не чужая!

Глупые люди

Хотят меня убедить

В ненужности,

Но как жалки их аргументы

Перед любимым лицом Земли —

Моей больной матери.

Перед атакой

Если меня сейчас убьют —

Дорогу атаке уже мостят орудия, —

Чье имя последних секунд

Словом последним будет?

Вам, кто вошел когда-то в меня

Сквозь радужные ворота моего «люблю»,

Кто сохранил теплоту моих рук,

Ласк моих нежных и грубых.

Вам, кто память чтит обо мне

За книгой, прогулкой, в объятьях супруга ли,

В сумерек час ли, в тоске беспричинной,

Кто ищет возлюбленных,

Образом схожих, —

Вам, только Вам слово то будет!

Если меня сейчас убьют —

Атака привстала, ракетой выгнув шею, —

Последним желаньем последних минут

Что на земле пожалею?

Вас, небеса, под которыми я не лежал,

Вас, города, которых еще не видел,

Вас, народы, говора которых не слышал,

Звери, которых еще не ласкал,

Цветы, которых не целовал,

Вас, книги, еще не прочитанные,

Книги, еще не написанные,

Вас, о женщины, которых любить не успел!

Но больше всего пожалею

О милой старой Земле,

Которая станет такой прекрасной

После другой, последней войны.

Ах, я не знаю – есть ли мир загробный,

Хотел бы я только в братской могиле

Всегда, как по радио, слушать

Вечерний выпуск последних известий.

Горсть пыли

Горсть пыли с дороги

Лежит у меня на ладони,

Серый порошок грязи,

То, что было землей, —

То, что будет землей, —

Образ твой, эмиграция!

И всё в этой пыли:

Прах умерших людей,

И прах городов,

И кровь былых сражений,

И отбросы и нечистоты,

И грязь дорог,

И усталость спутника,

И лучи солнца,

И жизнь хлеба,

И будущие люди.

И сам я чувствую в себе

Жизнь,

Которую дала эта пыль,

Жизнь,

Которая скоро станет

Такой же пылью.

Горсть пыли у меня на ладони —

Земля,