Невидимый человек - Ральф Уолдо Эллисон

что мне больше не придется искать или избегать помощи всяких Джеков и Эмерсонов, Бледсоу и Нортонов, а бежать придется только от их бестолковости, нетерпеливости и нежелания признавать великолепную идентичность — нашу с ними общую. Я стоял, зная, что в случае своей смерти через повешение в эту губительную ночь продвинусь разве что на один ничтожный шажок к определению их сущности, равно как и своей, — нынешней и прошлой. Любое определение было бы слишком узким; я — невидимый человек, и повешение не сделает меня видимым, даже в их глазах, поскольку они хотят моей смерти не ради возмездия мне лично, а ради посрамления всего, к чему я стремился всю свою жизнь, ведь я постоянно бежал — либо вслед за кем-то, либо от кого-то, преследовал, руководил, вычищал ряды, хотя по большому счету не мог бы заниматься ничем другим, при их-то слепоте (они же терпели и Райнхарта, и Бледсоу, правда?) и при моей невидимости. И совсем уж возмутительным, совсем абсурдным выглядел тот факт, что я, чернокожий коротышка, живущий под вымышленным именем, умру по прихоти большого чернокожего человека, который в своем отторжении и непонимании сути реальной действительности, управляемой, как видно, только белыми, которые — я это знал не понаслышке — столь же слепы, как и он сам. Знал я и другое: лучше жить в плену собственного недомыслия, чем умереть по недомыслию кого-то другого, будь то Рас или Джек.

Так что, когда Рас заорал «Вздернуть его», я швырнул копье и на секунду словно отказался от своей жизни и начал жить опять, увидев, как оно, распоров обе его щеки, врезалось в его голову, повернутую для нового выкрика, и отметил с удивлением, как замерла толпа, пока Рас боролся с копьем, замкнувшим его челюсти. Некоторые из мужчин подняли ружья, но были слишком близко, чтобы стрелять, и я ударил первого из них звеном цепи Тарпа, а другого в середине своим портфелем, затем пробежал через разграбленный магазин под истошные вопли охранной сигнализации, перемахнул через разбросанные башмаки, перевернутые витрины, стулья — обратно туда, где сквозь находящуюся передо мной заднюю дверь сочился лунный свет. Они рванули за мной, как языки пламени, и я провел их внутрь и вокруг на авеню, и если бы они выстрелили, то запросто бы в меня попали, но им было важно меня повесить, даже линчевать, поскольку именно таким образом они функционировали, их научили так функционировать. Я должен умереть исключительно через повешение, как будто только повешение решит дело, даже сведет счеты. Поэтому я несся, ожидая, что смерть проникнет между лопатками или через затылок, и пока я бежал, я пытался добраться до Мэри. Это не было принятое мыслью решение, а нечто, внезапно осознанное мной, пока я проскакивал мимо луж молока на темной мостовой, остановившись, чтобы вскинуть тяжелый портфель и звено ножной цепи, которые выскальзывали и сползали из державших их рук.

Если бы только я мог обернуться и опустить руки и сказать: «Послушайте, мужики, да хватит уже, мы здесь все черные ребята… Всем все равно», — хотя я знал, что нам не все равно, им наконец стало настолько не все равно, что они начали действовать, — так я подумал. Если бы только я мог им втолковать: «Послушайте, они сыграли с нами шутку, ту же старую шутку с новыми вариациями — давайте перестанем бежать, будем уважать и любить друг друга…» Если только, думал я, вбежав в другую толпу и думая, что оторвался, но сразу получил удар в челюсть от приблизившегося ко мне с криком человека и почувствовал отскок звена, когда я врезал ему в голову и рванул вперед, повернул с авеню и сразу попал под потоки воды, которая, судя по всему, лилась сверху. Это была прорванная магистраль, которая выбрасывала в ночь завесу из неистовых брызг. Я собирался к Мэри, но двигался к центру города по обдаваемой водой улице, а не к окраине, и, когда я стал по ней пробираться, из-за водяной завесы выскочил конный полицейский верхом на черной, совершенно мокрой от брызг лошади, прорвавшейся сквозь воду, неясно прорисовавшейся, огромной, ржущей и нереальной и теперь цокающей по тротуару по направлению ко мне; я опустился на колени и смотрел, как надо мной зависла и пролетела огромная пульсирующая масса, слышал звуки копыт и вопли, шум водяных потоков, которые доносились до меня издали, как будто я сидел на некотором расстоянии в комнате с обитыми войлоком стенами, потом все закончилось, почти прошло, волоском из хвоста меня хлестануло по глазам. Я тыкался по кругу, вслепую размахивая портфелем, образ хвоста огненной кометы обжигал мои саднящие веки; обернулся, как слепой, раскачиваясь со своим портфелем и цепным звеном, и, пока я беспомощно барахтался, услышал, как кто-то скачет; и теперь, когда я направился прямо навстречу грубой мощи воды, почувствовав ее подобную удару силу, промокший и без конца падающий и продрогший, а потом сквозь нее и отчасти обрел зрение, я увидел еще одну лошадь, пронесшуюся к водяной завесе и сквозь нее: берущий барьер охотник, седок отклоняется назад, лошадь взлетает, затем удар, и она исчезает в поднятых брызгах. Я побрел, спотыкаясь, дальше по улице, видеть стал отчетливей и, обернувшись, разглядел, как в лунном свете брызжет вода подобно бешеному гейзеру. К Мэри, подумал я, к Мэри.

Перед домами стояли ряды подпираемых низкими живыми изгородями металлических заборов; я рухнул за один из них и лежал, тяжело дыша, чтобы отдохнуть от сокрушительной силы воды. Но едва я устроился, втягивая носом сухой пряный запах живой изгороди, как они остановились перед домом и оперлись на ограду. По кругу пошла бутылка, голоса звучали ровно, без сильных эмоций.

— Ничего себе ночка, — завел один из них. — Скажи, крутая ночь?

— Да как все, считай.

— Чё это ты так кисло?

— А чё: трах да махач, выпивка да брехня… дай-ка сюда пузырь.

— Допустим, но я за вечер несколько раз видал кое-что новенькое.

— Да чё ты там мог видеть? Наведался бы лучше в Ленокс пару часов назад. Знаешь этого жеребца, Раса-Крушителя? Так вот, он, веришь, нет, харкал кровью.

— Этот бешеный перец?

— Ага, да, рассекал на здоровенной гнедой, сам в меховой шапке, а на плечах вроде как шкура старого льва или типа того. Так вот: он такую бучу поднял — чертям жарко стало. Ага, было на что посмотреть: разъезжал туда-сюда на этой кобыле, знаешь, вроде тех, что тянут фургоны с овощами, а у самого ковбойское седло и вот такие шпоры.

— Да ну, быть не может!

— Еще как может! Разъезжает