Сахалин - Влас Михайлович Дорошевич

себе я руку. Положил праву руку на пенек, а левой топором как дерну - и отрубил.

 - Да зачем? С чего?

 - От уроков да от наказаний.

 Господа сахалинские служащие объясняют это "ленью" каторжан. Но вряд ли от одной лени люди будут отрубать себе руки и нарочно ломать ноги. Кроме каторги, нигде о такой лени никто не слыхивал.

 - Дадут урок не по силам, не выполнил - драть и, в наказанье, хлеба уменьшат. Назавтра еще пуще бессилеешь, опять драть да хлеба уменьшать. Приходишь совсем в слабость. Никогда урока не выполняешь. Дерут, дерут голодного-то. В отчаяние придешь, либо ногу под тележку али под дерево, либо руку прочь.

 Вот где писать историю телесных наказаний на каторге.

 - Меня смотритель Л. на самый Светлый праздник драл, в ночь, под утро, когда разговляться надоть было. "Вот, - говорит, - тебе и разговенье". Там "Христос воскрес" поют, а меня на кобыле порют.

 Что ж удивительного, что люди, как все священники на Сахалине жалуются, "отстают от религии"?

 - Мне тридцать пять розог цельный день давали!

 - Как так?

 - А так. Драли в канцелярии. Смотритель сидит и делами занимается. А я на кобыле лежу и палач при мне. Смотритель попишет, попишет, скажет: "Дай!" Розга. Потом опять писать примется. Обедать домой уходил, а я все лежал. Так цельный день и прошел.

 Смотритель К., производивший эту экзекуцию, сам говорит, что это так:

 - Это моя система. А то что: отодрался, да и к стороне. Это их не берет. Нет, а ты целый день полежи, помучайся!

 Разве не истязание? В каком законе определено что-нибудь подобное?

 - Меня так взодрали, два месяца потом на карачках, на коленках, на локтях, стоял, лечь не мог. Цельный месяц после порки все из себя заносы вытаскивал. Гнил.

 - Я и посейчас гнию!

 И действительно гниют.

 Такие наказания были в Александровской тюрьме, когда в соседней камере драли, один арестант под нары залез и там себе от страха горло перерезал. Обезумел человек. Так страшно было.

 И это тоже факт.

 А старики, слушая эти рассказы более молодого каторжного поколения, только усмехаются.

 - Это еще что! Какая каторга! Вот на Каре в разгильдеевские времена было, вот это драли. Мясо клочьями летело.

 И они показывают страшные шрамы действительно от вырванных кусков мяса.

 - А это что за каторга!

 И древние старики рассказывают о страшных церемониях "посвящения в каторжные", практиковавшегося встарь.

 В этой ужасной, смрадной богадельне, где все дышит ужасом, спят не иначе, как с ножами под подушкой, или под тряпьем, заменяющим подушку. Боятся - обокрадут.

 Старики у стариков вечно ночью воруют.

 - Вешают мало! Вешать их надо! - жалуются ростовщики, "отцы". - Ни одну ночь спокойно не проспишь. Все сговариваются старики, все сговариваются: "Пришьем его, как заснет".

 Если в камере умирает какой-нибудь старик, остальные кидаются, обирают все до нитки, - так что труп находят совсем голым. Это уж обычай.

 И старики, обобравшие уже помногу покойников, жаловались:

 - А денег помногу никак не найдешь!

 - Уж покойников двадцать этак-то раздевал! - жаловался мне один старик. - Хоть бы что! Прячут, черти! Уж я всегда держусь в камере, где "отцы" есть. Место себе на нарах сколько разов в таких камерах покупал, из последнего тратился. Все думаешь, - вот какой помрет, воспользуемся. Занедужится ему, - ждешь, ночи не спишь. Затихнет ночью, подойдешь, - нет, еще дышит. "Что, - говорит, - ждешь, Афанасьич?" Смеются которые из них. Просто измаешься с ними, ночей не спамши. А день-то денской боишься: а ну-ка его в "околоток" от нас унесут. Хоть мы про таких и не сказываем. Лучше, чтобы у нас в камере померли. Наконец кончится человек. Тут уж как ему совсем кончаться, почитай весь номер не спит, караулят, сидят. И день-деньской из камеры не выходят и по ночам не ложатся. Кинемся это к нему, - так тряпье, да денег рублей двадцать, - больше и не находили. А ведь есть которые по сотельной имеют. Прячут, хитрые черти! Так и околеет, - никому не достанется.

 Прятать деньги старики уходят куда-нибудь в поле, потихоньку, чтоб никто не подсмотрел. В то лето, когда я был, в богадельне повесился один старик - "отец", кто-то проследил, куда он спрятал деньги, и, когда старик пришел однажды, ямка была разрыта. Он не выдержал и удавился, быть может, за несколько месяцев до смерти, которая и так бы все равно пришла.

 Так живут эти люди, пока их не стащат в "околоток", а потом на кладбище.

 Околоток, - это нечто в роде лазарета. Но только "нечто". Врачей на Сахалине мало, - и в Дербинскую богадельню врачи заезжают из соседнего селения. В обыкновенное же время в околотке глава и хозяин, так называемый "перевязчик", из каторжан, слегка подученный фельдшерскому делу.

 Околоток Дербинской богадельни - это место страданий, последних вздохов и разврата.

 Околоток - небольшая комната, где лежит человек двадцать больных и ожидающих последнего часа. Вместе с мужчинами здесь лежат и две старухи: Афимья и одноглазая "Анютка".

 Целый день в околотке ругань между Афимьей и ее "содержателем", слепым паралитиком.

 - Спокою от них нет! - жаловались старики, близкие уж совсем к смертному часу.

 - А вы сдыхайте, черти старые! - кричал слепой паралитик. - Только койки зря занимаете, подлецы! Сдыхать пора. А живой о живом и думает.

 У него отнялись ноги, а руками он вокруг себя так и шарит, так и шарит.

 - Афимья! Афимья! Где ты?

 - Здесь я. Чего ты? Эк, провал тебя не возьмет!

 - Не смей уходить. Куда ты? Опять к Левонтию пошла? - чуть не плачущим голосом блажит старик. - Ах, глаза мои не видят! Видел бы! Пришить вас мало! Ах, шкура! Со всеми-то путается!

 - Из-за нее только и в околотке лежу! - жаловался он мне на Афимью. - Такая подлая старуха! Ни на минуту оставить нельзя. Рупь ведь в неделю она мне стоит, рупь ей плачу, да чай каждый день со мной пьет, да булку белую завсегда ест, да молоко пьет! А благодарности ни на эстолько! Все к Левонтию бегает. Ведь сдыхает, пес, а все на чужую бабу зарится. Афимья-я-я!..

 - Да здесь я. Не ори, чисто зарезанный!

 Старика перевязчик держит в околотке охотно. Старик, - по-каторжному, "богатый", из "отцов", - платит ему "по полтинничку" за