Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

заднего колеса машины, а там всего лишь нужно будет наступить на скат и протянуть через борт кузова руку… Все, что могло за этим последовать, представилось Шелоро с такой отчетливостью, что смутная тревога, не покидавшая ее с той минуты, когда она впервые увидела пыжиковые шапки в толпе, превратилась у нее в уверенность, и, дотронувшись рукой до ремня своей сумки, она уже окончательно пришла к решению, как ей надо действовать. Для какого-нибудь иного решения у нее не оставалось времени, а ремень, перекинутый через ее плечо, был так тонок и беззащитен перед лезвием бритвы или финки.

Еще раз поправив на плече ремень, Шелоро другой рукой взметнула и раскружила у себя над головой цыганский батог с такой силой, что даже проходивший мимо щеголеватый сержант милиции шарахнулся в сторону от нее вместе с толпой и, с восхищением поцокав языком, остановился поодаль в ожидании, что будет дальше. Шелоро не заставила его ждать. В тот самый момент, когда одна пыжиковая шапка выставилась из толпы, явно отвлекая ее внимание на себя, а за своей спиной Шелоро услышала шорох и, скосив глаза, тут же увидела, как показалась над бортом машины другая такая же ушанка, ее батог, со свистом замкнув в воздухе круг, всего лишь скользящим прикосновением зацепил кончиком за шнурки одну шапку за другой и расшвырял их в разные стороны. Вот когда наконец пригодилось Шелоро это цыганское искусство, которому обучил ее Егор в молодости, когда он гарцевал вокруг нее верхом, доказывая свое несомненное превосходство перед соперниками.

С испуганными воплями молодцы в черных кожаных пальто бросились искать в ногах у толпы свои пыжиковые шапки.

В этот момент ни о чем не подозревающий ветеринар, засунув последнего поросенка в подставленный ему мешок, провозгласил:

– Шабаш!

Распродажа живого товара с машины конезавода успешно закончилась.

Теперь Шелоро осталось всего лишь, нырнув на дно кузова, незаметно перевесить под испод полушубка сумку, до отказа набитую деньгами, и засунуть ее под пояс юбки. После этого можно было, переступив через борт кузова на заднее колесо, безбоязненно спрыгивать с машины на землю. Ветеринар испуганно крикнул вдогонку Шелоро:

– Куда ты? Куда?

Но Шелоро не оглянулась. Она хорошо знала, что без нее он обратно не уедет.

Тут же ярмарка и поглотила ее.

Вот где была воля! Не только та, которая тешит взор из окна, открывая ему располосованную на все стороны дорогами степь, но и другая, которая возбуждает азарт и искушает соблазном, без чего вообще немыслима цыганская жизнь. С тех самых лет, когда отец с матерью стали брать Шелоро с собой на ярмарки, она уверовала, что цыгане не воруют и не обманывают, как их в этом обвиняют люди, а для их же пользы занимаются тем промыслом, без которого никак нельзя прожить. Учат их уму-разуму и отучают от наивной доверчивости и откровенной дури. А для того чтобы люди на всю свою будущую жизнь могли усвоить эту науку, им обязательно надо не раз и не два как следует обжечься. Вот для этого и существуют цыгане. Иначе они и теперь на ярмарке не сновали бы с такой молниеносной неуловимостью в многолюдной и многоречивой толпе, захлестнувшей огромную площадь от собора до самого Дона, только на краткие мгновения задерживаясь на одном месте, чтобы сбыть, обменять, погадать, и тут же исчезая, растворяясь, выныривая совсем в другом месте и безошибочно обтекая в толпе своих неусыпных стражей в шапках с красными кантами.

С отвычки у Шелоро даже голова закружилась. Вся площадь, от собора, сверкающего куполами, до Дона, сверкающего внизу темно-синим льдом, бурлила как котел, выплескиваясь через его края в окрестные улицы и переулки, тоже забитые машинами, с которых колхозы и совхозы торговали всем, что только нашлось у них к Новому году в амбарах, в кладовых, на птичниках, на фермах, в подвалах и в загонах. Не хватало лишь еще одних торгов, когда, бывало, цыгане и казаки, беззлобно переругиваясь и передразнивая друг друга, сходились и расходились, ощупывая бабки лошадям, заглядывая им в зубы и в конце концов передавая уздечки из рук в руки. Но и время уже было другое. Только на конезаводах в глухой степи, откуда приехала на ярмарку Шелоро, и можно увидеть лошадей: недаром на конезаводе пока еще гуртуются вокруг табунов казаки и цыгане.

С похлопывающей под полушубком по бедру сумкой она не шла, а плыла по ярмарке, раздвигая толпу одним и другим плечом, разглядывая все вокруг, чтобы наверняка увидеть, запомнить и потом дома рассказать Егору, а над кое-чем и посмеяться вместе с ним. Например, над этой еще молодой бабенкой в зеленом полушалке, которая, не успев открыть на вольном воздухе свою распивочную с графинами красного и белого виноградного вина, сама же первая и нахлесталась так, что пустилась в пляс вокруг прилавка, распевая на всю площадь: «Мне мерещится, водка плещется, закуска прыгает вокруг стола». И над тем, как ростовским уркам уже не первый раз с успехом удалось повторить на ярмарке свой испытанный номер, когда толпа при их панических возгласах «Собор валится!» в страхе отхлынула с площади в разные стороны, предоставив шпане на десять минут в полное распоряжение все, что оставалось на прилавках. Наблюдая все это, Шелоро хохотала над глупыми людьми, зная, что это всего-навсего обман зрения от проплывающих над куполами собора облаков. Конечно, в другое время Шелоро и сама не забыла бы запастись с прилавков сдобными сайками и розовыми пряниками для своей мелюзги, но теперь сумка, напоминающая о себе похлопыванием по бедру, не позволяла ей уронить себя в своих же собственных глазах. В конце концов, и саек, и пряников она в состоянии будет сколько угодно накупить на свои честные командировочные, и ей не придется опускать глаза перед генералом Стрепетовым, который вручал ей свою фронтовую сумку в конторе конезавода как самой честной цыганке.

Проходя мимо грузового ЗИЛа, с которого распродавались мед на разлив, сало на вес и мука на меру, Шелоро невольно остановилась, залюбовавшись тем, как рослая казачка в перехваченном малиновым кушаком белом полушубке распоряжается своими двумя помощниками. По их наружности, по одежде, а больше всего по повадке Шелоро определила, что это были не иначе как бухгалтер и кладовщик из какого-нибудь колхоза. Казачка с малиновым кушаком, стоя в кузове спиной к Шелоро, негромко, но безоговорочно строго покрикивала на своих помощников, которые ссыпали покупателям из железных мер в сумки муку, наливали из бочек в бидоны мед и, разрубая на части длинные лоскуты сала,