Глумовы - Федор Михайлович Решетников

званий, возрастов и характеров. Крик, разговоры и оханья больных не прекращались целый день, так что большинство больных постоянно протестовало против кричащих и хохочущих девиц, проводящих время в курении папирос, игре в карты и в разговорах с разными родственниками. Как проводила время Курносова в больнице – описывать не стоит, только, как водится в каждом обществе, она имела на третий месяц своего пребывания в больнице хорошую приятельницу, швею, но ханжу, хваставшуюся знакомством с молодыми монахинями. Эта женщина очень была дружна с ней, много надавала ей хороших советов и доказывала, что если она будет робеть, то никакого места не найдет. Курносову стали выписывать из больницы, приятельница дала ей записку к своей сестре, но та была пьяна в этот день и очень не понравилась Прасковье Игнатьевне.

Опять начались ее похождения по городу, выпрашивание милостыни и ночевки под небесным навесом. В это тяжелое для нее время она много видела гадостей в городе… Не раз вечером она слышала от дам в шляпках и кринолинах такие слова, которые говорят с досады мужчины; не раз к ней приставали мужчины, и как она ни была бедна, она не допустила себя пасть и к ней не приставала никакая грязь.

Однажды вечером она шла домой. По ее одежде видно было, что она нищенка. Она очень устала и села на тротуар против одного деревянного пятиэтажного дома с белыми занавесками в окнах. Окно было отворено, и около него сидели две, по-видимому, девушки и, играя в карты, звонко хохотали. Курносовой обидно сделалось. Ей припомнились прежние годы, когда она также играла с подругами и хохотала. Потом у нее забилось сердце: припомнился Курносов, которого из-за нее замучили… Наконец вздумала она и о Корчагине.

«Кабы не он», – думала она, – «не была бы я в этом проклятом городе. Сколько горя-то, Господи, я приняла здесь! И зачем это он бросил меня, окаянный?…»

– Эй, ты!.. – вдруг услышала она и оглянулась: нет никого, только девицы хохочут. В это время их было три.

– Ты чево тут сидишь? – сказала одна Прасковье Игнатьевне.

– А что?

– А что? Али мужчин от нас отбивать вздумала.

– Прасковья Игнатьевна встала и поплелась, но ее остановила одна из девиц.

– Заходи к нам, – сказала она.

– Зачем?

– У нас весело.

Просковья Игнатьевна постояла, подумала и пошла дальше… На другой день, часу в первом, она зашла в один дом попросить милостыни. Там немолодая женщина сказала ей:

– Чем по миру-то шататься, шла бы на место.

– Не принимают, тетушка: я нездешняя.

– То-то нездешняя, поди заводская какая?

– Таракановская.

– Уже это сразу видно. У меня вон четыре девки живут, все – таракановския. Каждая из них по рублю, а когда и по три в день зарабатывает.

Курносова удивилась.

– Хорошее у те, тетушка, место… А вот я, дура набитая, и копейки медной не достану. Я бы все стала делать, только бы ты кормила меня… – говорила со слезами Курносова.

– Поди туда в номер.

Курносова поклонилась ей в ноги, за что и получила название дуры.

– Поди, говорят, в номер.

– Уж как я тебе благодарна… – говорила со слезами она, не слушая хозяйки. В это время из двери налево вышла девушка, лет восемнадцати, в одной рубахе, с растрепанными волосами. Она, как видно, только что пробудилась.

– Катя, уведи ее в номер.

– Это на место Сашки?

– Ну да. Да не болтай ей много-то, она еще дура.

– А! – проговорила Катя и увела удивленную Курносову узеньким темным коридорчиком с четырьмя дверьми налево в темную и небольшую комнату.

– Посиди здесь, я умоюсь и приду.

– Ладно.

– А ты из каких?

– Я заводская, таракановская.

– Замужняя али девка?

Прасковья Игнатьевна сказала. Катя ушла. Стала Прасковья Игнатьевна смотреть на свое новое жилище. «Уж чево-то больно темно. Что ж это они в теми-то такой делают?» И вдруг ей почему-то страшно сделалось, почему-то противна сделалась эта комната. Она задумалась; на нее нашел столбняк. Через несколько времени, осмотревшись кругом и наслушавшись скаредных речей Кати, Курносова догадалась, в чем дело, и опрометью пустилась бежать из позорного дома.

На другой день снова Прасковья Игнатьевна ходила по рынку и, протягивая руки барыням, говорила:

– Матушка-барыня, не возьмешь ли ты меня в работу?

Много она переспросила барынь, и только одна заговорила с нею.

– Какую тебе работу?

– Хоть какую-нибудь.

– Да ты заводская, что ли?

– Да… возьми, матушка.

– Мне нужна работница… Ты умеешь белье стирать?

– Дома стирала. А у вас не знаю как; ты покажи – я все сделаю.

– А сколько бы ты взяла?

– А сколько дашь, то и ладно. Я много буду тебе благодарна, матушка.

– Ты не причитай: я не люблю этого. Не первую я тебя нанимаю. А ты не воровка?

– Ой! убей меня Царица Небесная, чтобы я когда что-нибудь у маменьки без спросу взяла.

– А ты не живала в людях-то?

– Нет.

– То-то смотри… Хорошо будешь служить, три рубля на ассигнации положу… Работы у меня немного.

Курносова, несмотря на грязь, повалилась в ноги барыне. Это изумило барыню, и она, подавая ей корзинку, в которой лежали говядина, яйца и капустный виток, сказала:

– Возьми это да иди за мной. Смотри, не отставай. А я тебя забыла спросить, как зовут-то? – спросила вдруг барыня.

Курносова сказала.

– А вот я еще забыла спросить: билет есть?

– Как же, матушка.

– То-то. Ономедни эдак без пачпорту взяли одну, так она шаль у меня украла. Муж ругал-ругал меня из-за канальи… А у тебя муж есть?

– Нету, помер.

– Ну, это ничево. Смотри, чтобы к тебе не ходили разные любовники эти…

– Ой, как можно!.. Я ведь нездешняя.

– Будешь хороша, мы не обидим тебя. Мой муж сам столоначальник горного правленья, титулярный советник.

«Уж я так сразу поняла, что она большая барыня… Эко горе! если бы мать знала, муж ее похлопотал бы…» – думала Прасковья Игнатьевна.

У этой чиновницы дом был свой, т. е. купчая совершена на нее, а деньги платил муж. Дом полукаменный, в пять окон в каждом этаже, с вида очень приглядный, а внутри расположенный по вкусу хозяина так, что в каждом этаже было по две квартиры, и потому считавшийся для некоторых состоятельных людей неудобным, а бедным очень дорогим по квартирам. Однако хозяева не обижали себя: они занимали три комнаты, самые лучшие в доме, с окнами, выходящими на площадь. В кухне, с обыкновенной большой русской печью, полатей не было, да и кухня была устроена так, что окно выходило в коридорчик, из которого был ход в другую квартиру в две комнаты с кухней, отчего в кухне