Невидимый человек - Ральф Уолдо Эллисон

и вдоволь посмеявшись, давно унесли ноги, а вы тут стоите и воняете, обожравшись их гнилья.

Рас отвернулся и со злостью сплюнул в темноту. В красном неоновом свете плевок приобрел розовый оттенок.

— Ты за меня не переживай, — проговорил я. — Главное — помни мои слова. Пошли, брат Клифтон. У этого человека скопился в душе гной, черный гной.

Мы развернулись, и у меня под ногой хрустнуло разбитое стекло.

— Может, и так, — крикнул нам вслед Рас, — но я не болван! Я не черный болван с образованием, который думает, что между черными и белыми все решается на основании лживых идей из проклятущих книжек, написанных все теми же белыми. Три сотни лет черной крови и пота, вложенных в цивилизацию белого человека, не могут в одну минуту превратиться в пыль. Кровь за кровь! Помни это. И помни, что мы разные. Рас отличает ложь от истины и не боится быть черным. Рас не предатель. Заруби себе на носу: Рас не станет черным предателем черного народа в угоду белым.

Я не успел ответить, как Клифтон метнулся в темноту, затем послышался звук удара и прерывистое дыхание Клифтона, повалившего на асфальт Раса, этого грузного черного парня, по лицу которого текли слезы, красные в отблесках неоновой вывески «ЗДЕСЬ ВЫ МОЖЕТЕ ОБНАЛИЧИТЬ ЧЕКИ».

Клифтон угрюмо смотрел сверху вниз, и опять в его глазах читался немой вопрос.

— Пошли, — сказал я. — Пошли.

Заслышав вой сирен, мы побежали, и Клифтон тихо ругнулся.

Когда мы вышли из темноты на оживленную улицу, он повернулся ко мне лицом. В глазах у Клифтона стояли слезы.

— Вот псих, сукин сын несчастный, — проговорил Клифтон.

— Он о тебе такого же мнения, — отреагировал я.

У меня отлегло от сердца, когда мы выбрались из темноты улиц, подальше от увещевающего голоса Раса.

— Он болен, — выдохнул Клифтон. — Ему дай волю — он любого сведет с ума.

— Откуда у него это имя? — спросил я.

— Он сам себя так назвал. Сдается мне. На Востоке «рас» — это князь или принц. Даже удивительно, что он лишний раз не упомянул «Эфиопию, рас-с-справив-ш-ш-шую крылья», — произнес Клифтон, подражая голосу Раса. — Шипит, как раздувшая капюшон кобра. Не знаю… не знаю.

— Теперь придется за ним приглядывать, — сказал я.

— Пожалуй, — ответил Клифтон. — Он по-прежнему будет провоцировать мордобой… И спасибо, что обезоружил Раса.

— Об этом вообще забудь, — отмахнулся я. — Не станет же он убивать своего короля.

Клифтон пристально на меня посмотрел, как бы пытаясь понять, говорю ли я всерьез, а затем улыбнулся.

— Знаешь, в какой-то момент мне показалось, что мое дело труба, — признался он.

Пока мы шли к офису нашей ячейки, я размышлял о том, как отреагирует брат Джек на известие о драке.

— Мы сместим Раса с помощью слаженной организации, — сказал я.

— Безусловно, так и будет. Но внутренне Рас очень силен, — напомнил Клифтон. — И опасен.

— Мы с ним никогда не договоримся, — рассуждал я. — Он не захочет считать себя предателем.

— Точно, — согласился Клифтон, — договариваться с ним бесполезно. Ты слышал, как он говорил? Слышал, что он говорил?

— Конечно слышал, — ответил я.

— Не знаю, — вздохнул Клифтон. — Иногда мне кажется, что человеку необходимо выпасть из истории…

— Что?

— Выпасть, повернуться к ней спиной… Иначе дело дойдет до убийства, а там и с катушек слететь недолго.

Я не ответил. Может, Клифтон прав, подумал я, и на сердце у меня вдруг потеплело от мысли, что я нашел Братство.

А на следующий день полил дождь; я пришел в отделение раньше всех и встал у окна в своем кабинете: за однообразным узором торца кирпичного дома открывался вид на деревья, грациозно тянувшие свои ветви к небесам. Одно дерево росло возле нашего здания, и мне удавалось разглядеть, как струйки дождя стекают по коре и смолистым почкам. Деревья тянулись по всей длине квартала за моей спиной, пропитанные влагой кроны возвышались над чередой захламленных дворов. Мне пришло в голову, что здесь можно было бы разбить дивный парк, если только избавиться от покосившихся заборов и засадить все пространство газонными травами и цветами. Тут из окна слева от меня вылетел бумажный мусорный пакет и бесшумно разорвался в воздухе — его содержимое повисло на ветвях, а сам сверток устало шмякнулся оземь. Поначалу эта картина вызвала у меня отвращение, но потом я подумал: «Когда-нибудь и эти дворы озарит солнце». Со временем страсти поутихнут, и можно будет подумать об активной работе по очистке улиц. Но ничто так не будоражило мою кровь, как события прошлой ночи.

Сев за стол, я уставился на карту, и тут вошел брат Тарп.

— Доброе утро, сынок, вижу, ты уже за работой, — сказал он.

— Доброе утро! Дел невпроворот, вот и решил начать пораньше, — ответил я.

— Ты справишься, — приободрил он меня. — Не буду занимать твое время. Только хотел кое-что на стену повесить.

— Пожалуйста. Тебе помочь?

— Нет, я сам. — Прихрамывая, он подошел к стене с картой, залез на стул, прикрепил под самый потолок фото в рамке, удостоверился, что висит ровно, спустился и встал за моим столом.

— Знаешь его, сынок?

— Ну да, — ответил я, — это Фредерик Дуглас.

— Так точно, собственной персоной. Что тебе о нем известно?

— Не так чтобы много. В свое время дед про него рассказывал.

— Думаю, этого достаточно. Великий человек. Поглядывай на него время от времени. У тебя имеется все необходимое — бумага и прочее?

— Да, брат Тарп. Благодарю за портрет Дугласа.

— Не стоит благодарности, сынок, — сказал он, уходя. — Этот человек принадлежит нам всем.

Я посмотрел на портрет Фредерика Дугласа, и внезапно меня охватило восторженно-благоговейное чувство, а в голове против моей воли эхом зазвучал голос деда. Я поднял телефонную трубку и стал обзванивать руководителей местных организаций.

Священники, политики, люди различных профессий — все они, как заключенные, выстроились в ряд, соглашаясь на наше предложение, что доказывало правоту Клифтона. Всех волновала проблема принудительных выселений, к тому же большинство местных лидеров опасалось, что, откажись они нас поддержать, их сторонники переметнутся в нашу организацию. Я звонил всем подряд: влиятельным чиновникам, врачам, риелторам и уличным проповедникам. Все проходило быстро и гладко, словно этим делом занимался не я, а кто-то другой под моим новым именем. Я чуть не расхохотался в трубку, когда услышал, с каким почтением со мной общается директор «Мужского пансиона». Мое новое имя было теперь у всех на устах. Странно, думал я, но с другой стороны, если какая-то сущность кажется нереальной, нужно только придумать ей имя, и она обретет реальные черты. А значит, теперь я тот, за кого меня принимают.