Ночевала тучка золотая. Солдат и мальчик - Анатолий Игнатьевич Приставкин

class="p1">Она сделала несколько шагов от сарая, и я вдруг услышал ее голос. Не мычание, а именно голос. Она повторяла одно слово:

– Жа-ло-сть! Жа-ло-сть! Жа-ло-сть! Жа…

И упала. Рядом упал Хвостик.

Стало тихо.

А может, и не тихо, потому что зеленел луг, сверкало солнце, и прямо по этому лугу мы шли, взявшись за руки, и пели свою песню.

Там вдали за рекой

Раздается порой:

Ку-ку… Ку-ку…

Ку… Ку…

Никак не мог вспомнить, как же мы еще пели.

Там вдали…

Там вдали…

Но это не важно. Вовсе не важно, потому что день этот самый счастливый, потому что он родительский. И кто-то кричит: «Приехали! Приехали!» И какие-то люди машут нам радостно, они бегут к нам навстречу… Я всматриваюсь в них… Ах, какая жалость, что глаза не видят, а мне так надо их увидеть! Разобрать их лица! Кто они? Кто? Кто?

– Ма-ма! – кричу я изо всех сил. – Вы пришли, да? Вы меня любите? Вы меня правда любите?..

Донесение

В областное Управление НКВД

Докладываем, что в районе поселка Голятвино и узловой станции особо важного направления Голятвино оперативной группой поселковой милиции обезврежена группа особо опасных преступников, рецидивистов-подростков, совершивших разбойные нападения на отдельных граждан поселка. В ходе задержания преступники оказали вооруженное сопротивление, в связи с чем сотрудниками милиции было применено оружие. Все преступники в количестве восьми человек уничтожены.

Эпилог

Происходил юбилей полковника милиции в отставке Анатолия Петровича Кучеренко.

На Малой Грузинской в обширной квартире юбиляра, которому в день 16 сентября исполнилось шестьдесят, собрались дорогие его сердцу люди: дети, близкая и дальняя родня, сослуживцы по бывшей работе. Приехал из дальних мест сын Алешка, проходивший службу в пограничных частях, не женатый до сих пор, пришла и младшенькая, родившаяся после войны дочь Алена с внучком Костькой, любимцем в этом доме. С мужем Алена была в разводе.

Сидели в гостиной плотно. Лучший дружок со времен службы в Голятвине Петр Евстигнеевич, крупный, видный собой мужчина, поднял тост за суровую молодость нашего юбиляра, которая хоть и прошла в тылу, на войну его, как ни просился, не взяли, да ведь и тыл был не легче, в ту пору много всякого выпало на их долю: и дезертиров, и бандюков, и хулиганья… Досталось, словом.

Все подняли рюмки и выпили.

– А он у нас и сейчас боевой, – произнесла с чувством Алена и поцеловала отца в щеку.

Жена Сильва добавила, рассмеявшись:

– Воюет с сорняками… На даче! Вот какой боевой! Зато клубники десять грядок! На всю зиму варенье, а Костьке – витамины!

– Перестань, – сказала дочка. – Наш папка хоть куда. А дед… Лучший в мире дед! Таких дедов поискать!

В это время позвонили в дверь, принесли телеграммы.

Их принял Алексей, выходивший покурить, но сам читать не стал, известно, что пишут в юбилеи, а передал племяннику Костьке, который и доставил их в застолье под общий гул одобрения.

Первую телеграмму прочел громко Петр Евстигнеевич, текст был в стихах, празднично-игривый, составленный бывшими сослуживцами. Звучал он так: «СМОТРИ ВЕСЕЛЕЕ В ДЕНЬ ЮБИЛЕЯ, И МЫ БУДЕМ ЧУТЬ ЗДОРОВЕЕ, ТАК СРАЗУ ЗА ТВОИ ШЕСТЬДЕСЯТ ПРИМЕМ ШЕСТЬ РАЗ ПО СТО ПЯТЬДЕСЯТ, ВСЯЧЕСКИХ ТЕБЕ БЛАГ И ЗДОРОВЬЯ, ДО СТА ЛЕТ ЖИЗНИ НА РАДОСТЬ ДРУЗЬЯМ И БЛИЗКИМ».

Вторую прочла дочка Алена сперва про себя, но ничего не поняла и повторила вслух: «Поздравляем ждем Кукушата».

– Кто это, пап? – спросила недоуменно.

– Кто? Кто пишет? – поинтересовалась Сильва, вернувшаяся из кухни, начала она не слышала. Она принесла огромное блюдо жаркого и собиралась поставить перед гостями, для чего пришлось расчищать от закуски середину стола.

– Какие-то Кукушата поздравляют и ждут, – произнесла весело Алена. – Только непонятно, куда это они ждут!

Выражение счастливой легкости исчезло с лица Сильвы. Она взглянула быстро на мужа, ставшего вдруг бледным, энергично потребовала к себе телеграмму.

– Давайте-ка ее сюда.

Алена передала листок сидевшему рядом Петру Евстигнеевичу, но тот задержал телеграмму, вертя ее так и сяк. И вдруг сказал:

– Это ведь те, которые… Тогда…

– Какие те! – воскликнула нервно Сильва. – Тех нет! Нет! Они давно умерли!

– Папка, кто умер?! Мама! Что случилось? – спросила, расстраиваясь, Алена.

Но ей не ответили. Отец сидел, будто окаменев, а подвыпивший Петр Евстигнеевич продолжал изучать телеграмму, и все теперь на него смотрели.

– Отправлено сегодня, – сказал он. – Из Голятвина… Но почему «ждем»? Кто «ждет»?

– Господи! Ведь это шутка! Шутка! Разве не понятно?! – в сердцах произнесла Сильва и хлопнула блюдо на стол.

– Ну ясно, что шутка, – повторил за ней и Петр Евстигнеевич, но как-то деревянно, без энтузиазма. Остальные молчали.

– Хотел бы я узнать, кто так… шутит… – медленно, врастяжку выдавил из себя Анатолий Петрович, откинувшись на диване и пытаясь вдохнуть полной грудью воздух. Лицо его теперь побагровело. – Но я узнаю! Узнаю! Они у меня…

Он выхватил телеграмму из рук Петра Евстигнеевича и сунул ее в карман.

– Нечего узнавать, – отрезала Сильва. – Дураков много. А на всех дураков не хватит кулаков! Давайте-ка горяченького… И выпьем мы за Костьку! Нашу радость и наше счастье!

– А сколько сейчас ему?

– Шестой! На будущий год в школу пойдет!

– Выпьем! Пусть учится без хвостов!

Гости оживились, стали пить, но Анатолий Петрович даже на этот совершенно замечательный тост отреагировал странно, при упоминании о «хвостах» он вздрогнул, поднялся и вышел. Его отвели в спальню, чтобы привести в чувство, и больше он не появлялся.

А юбилей по инерции еще продолжался, но как-то смято, по нисходящей, и через час самые засидевшиеся из гостей попрощались и разошлись по домам.

Спал юбиляр беспамятно, приняв снотворное, и проснулся лишь к обеду следующего дня. А проснувшись, сразу достал из кармана брюк вчерашнюю телеграмму. Спокойно перечел ее, положил на стол и прошел на кухню, чтобы попить воды. Потом стал одеваться. Сильвы дома не оказалось. Ушла в магазин, а может быть, уехала к Алене с Костькой. Но в доме было прибрано, посуда помыта, а столы и стулья расставлены по своим местам. У сына Алеши тоже были в Москве дела.

Анатолий Петрович собирался с твердым ощущением того, что он знает, что будет делать. Телеграмму он сунул в карман, а на клочке написал Сильве записку, где сообщал, что ненадолго уезжает, к вечеру будет дома. Пусть она не беспокоится, чувствует он себя хорошо.

На вокзале ему повезло: электричка на Голятвино, ходившая трижды в день, отправлялась через двадцать минут. Неизвестно, как бы он поступил, если бы этой электрички не оказалось. Наверное, вернулся бы домой и на этом успокоился.

Но поезд стоял, и он, купив билет, сел в вагон, не ощущая ничего, кроме нервного озноба, холодившего спину. Дорогой он не читал, хоть достал из ящика свежую газету, а глядел в окно и о чем-то думал.

Станцию узнал сразу, хоть не приезжал сюда десятки лет, все было, как прежде, даже бараки; надписи, правда, той, что из песни, на них уже не было, зато на каждом доме отдельно висели какие-то лозунги, что там написано, он не разобрал.

И почта оказалась на своем месте.

Он терпеливо выждал, пока какая-то старуха получит пенсию, и обратился к молоденькой девушке, лицо ее было сплошь в золотых веснушках.

– Это послано из вашего отделения? – и протянул телеграмму.

Девушка взяла в руки листок, глянула мельком и сразу ответила:

– Да, это от нас.

– А вы не помните, случайно, кто посылал?

Девушка перечла текст, шевеля губами, и посмотрела на спрашивающего: глаза у нее были спокойные и голубые.

– Помню, это же было вчера. А я дежурила.

– Кто же? – спросил он, перегибаясь через барьер и желая лучше расслышать. Но вышло это у него как-то судорожно.

– Дети, – просто ответила она.

– Дети? – переспросил он тупо. – Что за дети? Откуда?

Девушка пожала плечами.

– У вас тут что – колония?

– Какая колония? – удивилась, в свою очередь, девушка. Она задумалась, наморщив лоб, добавила: – Их было восемь… кажется… Да, правильно, восемь. У них странные такие имена, они хотели даже их поставить, но не поставили.

– Какие? – спросил