Клуб «Непокорные» - Джон Бакен

class="stanza">

Неизбывна боль внутри.

— Друг, на запад не смотри! —

Солнцу смерть уже видна

Дня, допитого до дна.

Фронта линия ясна:

Одинокая сосна,

Где застыли на краю

Облака в немом строю.

Хмуры братья и мужья,

Хмуры женщин сыновья,

С думой вечною о том,

Где их родина и дом.

Мир широк, и в мире есть

И бесчестие, и честь.

В нем за тридевять земель

Есть компания и эль.

Но на запад молча сам

Я гляжу по вечерам,

И мой друг на сходе дня

Молча бродит вкруг меня.

Друг, на запад не гляди:

Сердце вырвешь из груди.

Не носи свою мечту

За предельную черту.

Там, где в чуждую страну

Нас призвали на войну,

Там за удочкой сейчас

Кто-то замер вместо нас.

Не вводи души в обман,

Не гони ее в туман,

Не оставь своих одежд

У несбывшихся надежд.

На реке, зовущей нас

Каждый день и каждый час,

Нами нынче ни одна

Не разбужена волна.

Пусть обширен белый свет,

О возврате речи нет,

Где ты есть и дальше будь,

О земле родной забудь.

Попадание и взрыв —

Вечен станет наш призыв.

Жив — судьбу благодари,

Но на запад не смотри![170]

XI

ПОСЛЕДНИЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД

История Фрэнсиса Мартендейла

В этих политических расследованиях часто невозможно найти какое-либо соотношение между явной, очевидной силой любых нравственных мотивов, что мы можем установить, и их известным действием. Поэтому мы вынуждены отдать это действие на волю случая, или, рассуждая более благочестиво (возможно, более рационально), положиться на случайное вмешательство и неотразимую власть Великого Распорядителя.

Эдмунд Бёрк[171]

Как-то вечером за ужином зашел разговор о прессе. По мнению Ламанчи, выступления некоторых популярных газет в последние годы убили прежнюю силу анонимного печатного слова. Блефуя, эти газеты брали на себя слишком много, и их блеф был раскрыт. Весь бизнес, в коем они играли роль дельфийского оракула, ушел от них. Сегодня у нас нет того, что мы привыкли иметь, газет, припадая к которым, простой человек послушно впитывает все свои взгляды. Таких остались одна-две, не более.

Сэнди Арбетнот, который не любил журналистику так же сильно, как и журналистов, согласился с Ламанчей. Однако у других мнения на этот счет очень и очень разошлись. Паллисер-Йейтс считал, что пресса имеет влияния более чем когда-либо, хотя, возможно, ее не очень любят; человек, по его словам, более не питает чувства верности к своей газете, какое он питает к своему клубу и своей особой марке сигар, но все же пресса оказывает на него сильное влияние. Он может читать ее только из-за новостей, но в отборе новостей газета обладает сверхъестественной силой.

Фрэнсис Мартендейл был среди нас единственным журналистом, и он слушал с полузакрытыми сонными глазами. Он был военным корреспондентом еще в те времена, когда шла война в Южной Африке, и с той поры своими глазами перевидал все серьезные конфликты, какие только произошли на земном шаре. Во Франции он дослужился до звания командира батальона территориальной обороны, и это, по-видимому, удовлетворило его военные интересы. Он был совладельцем нескольких провинциальных газет и каким-то образом был связан с крупным информационным агентством «Ладас». В драме жизни он являл собой сразу нескольких героев, которых он строго разделял между собой. Один был философом, потому что он перевел Анри Пуанкаре[172] и опубликовал небольшое проницательное исследование Бергсона[173]; другой был яхтсменом и регулярно участвовал в гонках двенадцатиметровых яхт в Каусе[174]. Но то были всего лишь его развлечения, а пять дней в неделю он проводил в офисе в районе Флит-стрит[175]. Он был энтузиастом в своих увлечениях и циником в своей профессии, смесь довольно нередкая в жизни; поэтому мы были удивлены, когда он не согласился с Ламанчей и Сэнди и согласился с Паллисером-Йейтсом.

— Нет сомнения, сила автора передовиц ослабла, — сказал он. — Если газете не нравится политика правительства, то устрашить правительство она не сможет. Но исказить общественное сознание самым ужасным образом, организовав постоянный поток пристрастных и необъективных новостей, это она может.

— То есть ее главное оружие — ложь? — спросил Сэнди.

— Не ложь, а обдуманно подобранная правда, полуправда, не привязанная к конкретной обстановке. Факты — всегда только факты. В наши дни пресса обязана придерживаться фактов. Но она может превращать факты в новости, а это уже совсем другой товар. Кроме того, пресса может толковать факты, не забывайте об этом. Она может сообщить, что Бурминстер заснул во время общественного ужина, а такое с ним было, но представить дело так, что все подумают, что он был пьян, хотя ничего подобного не было.

— Довольно грязная игра! — вставил кто-то.

— Иногда — да. Но время от времени это срабатывает в пользу праведников. Кто-нибудь из вас знает Ропера Уиллинка?

Последовало общее признание в невежестве.

— Жаль. Он вряд ли вписался бы в компанию тех, кто здесь собрался, но он великий человек, и сам составит хорошую компанию. Был один маленький фокус, который однажды проделал Уиллинк… или скорее помог проделать примерно с миллионом других людей, которые понятия не имели о том, что происходит. Вот в чем журналистская забава. Вы зажигаете спичку, и бросаете ее; огонь распространяется по всему земному шару и сжигает город, что находится за десять тысяч миль от того места, где зажгли спичку. Если хотите, я расскажу вам об этом, потому что мой рассказ подтвердит мою точку зрения.

* * *

— Все началось, — сказал Мартендейл, — со старого пастора уэслианского толка[176] по фамилии Табб, который жил в местечке под названием Реностерспрут[177] в восточной части Карру[178]. Он был миссионером, и все туземцы постепенно стали христианами. Среди его прихожан были лавочники, один-два английских фермера, хозяйка гостиницы и рабочие с соседней плотины. Мистеру