Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов
Да, все они тут, налицо! Как и подозревал, действительно тайком сговорились. В моей замороченной голове последний раз вспыхнуло слово «Предательство!» (именно так: с большой буквы и восклицательным знаком), потом же рассыпалось искрами, как праздничная шутиха исламского пиротехника. А испанец, прикинувшийся Дон Кихотом, выходит, у них главарь. Я даже не брал в расчет, что он какой-никакой писатель, к тому же профессионал, не дилетант вроде меня. Воспользовавшись неопытностью автора, он забрал сюжет в свои руки. Теперь его образ вовсе не выглядел печальным, напротив – победным. Даже явилась некая начальственность, которой в нем не подозревал. Но вопрос: меня-то зачем сюда приволокли? Ну снимали бы сами фильм о Французике, своевольно поворачивая сюжет в любую сторону, как того пожелают. Низвергнутый демиург, в качестве режиссера я им, конечно, не нужен. Разве что хотят предложить роль папаши, которому, созревший в героическом намеренье Французик, некогда брезгливо швырнул под ноги свои обноски, так отрекаясь от прошлого.
Почти ведь угадал! Последний выверт сюжета оказался наиковарнейшим, еще и соблазнительным. Именно: предложили роль! Да еще какую – самого Французика. Тут уж я действительно растерялся, хотя малая горстка здешних обывателей да еще мутное зеркало в сортире уже засвидетельствовали наше благоприобретенное сходство. Знаю – только внешнее, но разве этого мало? Ничего не скажешь – почетное предложение. (Я им все-таки нужен: автора, даже неловкого, так запросто не вышвырнуть за дверь, в смысле что не вымарать из каждой строки.) Но я от него отбрыкивался как мог. Ответственность-то какая! А я только раз выходил на сцену – в школьном спектакле сыграл Павлика Морозова. Но, главное, вообще терпеть не могу лицедейства, и театр мне всегда казался неприятно пафосным зрелищем, где жизнь приподнята на котурны даже когда хотят ее унизить или, пускай, даже вовсе смешать с дерьмом. Последний раз там побывал лет десять назад, в махонькой, трогательно провинциальной оффшорной стране. Почему-то вдруг захотелось. Может быть, от скуки в отсутствие других развлечений или решил, что он там сохранился в своем первозданном виде – незаносчивым, общенародным зрелищем. И ведь оказался прав. Но с тех пор в театр не влекло. Правда, здесь кино, все-таки немного другое искусство, тебе смонтируют роль безо всякой системы Станиславского и озвучат на любом языке.
Меня уговаривали все мои персонажи хором. Девушка твердила знакомое «имаджине спутата», мне подсовывая карманное зеркальце. (Вот если б ей досталась женская роль, у меня сразу отпали сомнения.) Но что там разглядишь? Только смятенный глаз, нахмуренный лоб и плохо выбритый подбородок. Испанец меня заверил, что тут не какая-то профанация, а «но соап, артхаус», мол, не многосерийное «мыло», а большое кино. Теперь понятно, откуда его одержимость: и впрямь почти донкихтство от привычной кормушки устремиться к еще неизведанным, но заманчивым горизонтам. Познакомил с режиссером. Судя по тому, сколь торжественно огласил его имя, он среди киношников знаменитость. Но для меня-то пустой звук. Это сообразив, они выложили главный козырь: сценарист раза три с каким-то особым значением произнес слово «пальма», а режиссер для понятности тряханул самой развесистой веткой соседнего дерева – истрепанной ветрами пальмы, и чуть комически мне поклонился. Какой я ни профан в кино, однако понял, что речь идет о главной награде важнейшего кинофестиваля. Но меня убедило другое. (Самому довелось не единожды заседать в различных жюри, от конкурсов красоты до конкурса малой прозы и любительского караоке, знаю, что везде сплошной блат и коррупция.) Убедителен был облик самого режиссера, курчавого латиноса с немного шальным взглядом, где угадывалась хотя б и микроскопическая гениальнинка, оставлявшая надежду, что им, как и мной, овладеет мечта о всегда ускользавшем пророке.
Короче говоря, я согласился, принял вызов судьбы, а также литературы. Счел трусостью от него уклониться. Ведь считал себя рисковым парнем, в чем убедил и других. Это ль не полновесный дар судьбы, что я всегда ожидал? Выйдет крутая перемена: из непонятно кого вдруг стану артистом, да еще в фильме, возможно, великого режиссера? Кто б отказался? Но главное для меня не актерская слава или престиж профессии, а удивительная возможность побыть не только с Французиком, но отчасти самим Французиком. Не лучший ли способ его понять истинно и глубоко? По крайней мере, я так себя убеждаю.
Запись № 21
Все-таки потребовалась еще одна запись, но не затем чтоб сорвать банк. Решил сам написать эпилог, его никому не доверив. Знаю, что вчерашний день изобразил торопливо, аляповато и сумбурно, притаившись в киношном вагончике. Собственно, таким он и был – торопливым, сумбурным. В нем заплутавши, я почти уступил соблазну, да еще это прикрывал ханжеским мотивом мнимого слияния автора с его главным героем. Был готов любого заподозрить в предательстве, а сам-то? Теперь понимаю, что настырно вертевшееся в голове словечко – не предупрежденье о чьих-либо кознях, а тревожный сигнал себе самому (и наверняка неслучайно вчера вспомнил свой театральный дебют на школьной сцене). Какой из меня Французик? Даже его роль не сумел бы сыграть достойно, коль оказался не до конца равнодушен к мирской славе. Выглядел бы просто ряженым. Отсутствие актерского опыта – ерунда, тьфу, но было бы худшим предательством изображать моего Французика нечистосердечно, с уязвленной душой. Не знаю намеренья моих взбунтовавшихся персонажей: то ль они хотели мне блага, сколь его понимают, то ль, наоборот, унизить, подбив на предательское лицедейство, или же, как раз и подвергнуть соблазну, испытать своего автора на вшивость. Бог с ними, я грубо выломился из сюжета, а на деле попросту тихо смылся. Прямо как был – в домотканом плаще и сандалиях на босу ногу, так одетый для кинопробы.
Пишу в горной келье, притулившись у каменного столика, где так и лежит необнародованный Устав. Его забрать я тогда посчитал кощунством. Теперь же непременно возьму с собой, чтобы читать и перечитывать, – за ним сюда и вернулся. В пустую с виду тетрадку, разумеется, не впишу ни буквы, ибо нечего добавить. И конечно, тут не останусь надолго. Такой обители я недостоин – чувствую, как цветочный аромат постепенно сходит на нет, уступая место терпким запахам мира. Думаю, что я верно понял деликатный намек скромного нищеброда: готов отправиться в путь, где, надеюсь, меня ждет совершенная радость. Уйду налегке и свободный от всех долгов: наследство предусмотрительно разделил по справедливости, а хозяину гостиницы хватит с избытком моего залога. Новый сон о Французике закончится так же, как первый, – бегством. Но с той разницей, что сберегу, оставлю себе вот этот блокнотик из кожи, так напоминающей человеческую, с теперь до конца стершейся позолотой. Не
