Люси Монтгомери - Энни из Грин Гейблз

– А можно мне забрать с собой горошек? – робко спросила Энни.

– Нет. Я сама полущу его. А вы делайте, как сказано! – отрезала Марилла.

Когда Энни ушла в свою комнату, Марилла занялась своими вечерними делами. У неё было весьма тревожно на душе. Сильно беспокоила пропажа такой ценной вещи. А вдруг Энни её действительно потеряла? И как не стыдно лгать, что она не брала! Ведь кто-нибудь мог видеть, как она это сделала! И при этом – такое невинное лицо!

– Уж и не знаю, что дальше-то будет! – думала Марилла, нервно перебирая горох. – Конечно, едва ли она собиралась стащить эту злополучную брошь. Просто она взяла, чтобы поиграть, скорее всего. Но ясно одно: она взяла эту брошь, так как ни одной живой души, кроме неё до моего прихода тут не было. А брошь пропала, как пить дать. Небось, потеряла, да боится в этом признаться, чтоб не наказали. Но как же неприятно думать, что она лжёт! Ложь ей не более пристала, чем вспышки гнева. Да, это настоящая повинность, – иметь в доме лживого ребёнка… Лицемерного и лживого!.. Это тяготит меня ещё больше, чем мысли о потерянной броши. Не возражала бы, если б она выложила мне всё начистоту.

Делая перерывы в работе, Марилла всякий раз забегала в свою комнату, чтобы поискать там брошь. Перед отходом ко сну, она заглянула в комнату в восточном крыле, но это не дало определённого результата. Чем упорнее настаивала Энни на том, что и не собиралась уносить с собою брошь, тем больше Марилла убеждала себя в обратном.

На следующее утро она поведала эту историю Мэтью, который был смущён и озадачен не меньше, чем сама Марилла. Однако, он не так скоро утратил веру в девочку, несмотря на то, что признавал, – обстоятельства против неё.

– А за бюро эта вещица не могла упасть? – высказал он единственную догадку, пришедшую ему в голову.

– Что я только не делала: и бюро отодвигала, и вынимала каждую полку, и обследовала все щели да трещины, – посетовала Марилла. – Броши нигде нет, потому что её взяла эта лгунья! Увы, это правда, Мэтью; и как трудно бы ни было, мы должны с этим примириться.

– А что же ты теперь собираешься предпринять? – безнадёжно спросил Мэтью, в душе испытывая чувство благодарности к Марилле за то, что она сама, без его вмешательства, взялась распутать этот «клубок». А вмешиваться в это «темное дело» ему вовсе не хотелось.

– Посидит взаперти, пока не сознается во всём, – проворчала Марилла, помня, что в прошлый раз подобный метод успешно сработал. – А там – видно будет. Может, мы и отыщем брошь, если эта девчонка расскажет, куда задевала её. Но в любом случае Энни нужно строго наказать, Мэтью!

– Ну, в данном случае наказывать будешь ты, – заявил Мэтью, беря шляпу. – Я к этому не причастен ни с какого боку. Ты меня предупреждала, чтоб я не лез не в свои дела…

Марилла почувствовала себя покинутой всеми. Даже сходить посоветоваться с миссис Линд она не могла. С самым серьёзным выражением на лице она поднялась в восточную комнатку. Но Энни вновь непоколебимо стояла на своём: нет, она не уносила брошь! Ребёнок до её прихода явно плакал, и Марилла ощутила острый приступ жалости, что приходится подвергать его этому «допросу»… Она явно чувствовала себя, как побитая собака…

– Пока вы не раскаетесь, Энни, вам придётся остаться в этой комнате. Подумайте об этом, – строго сказал Марилла.

– Но ведь завтра пикник, Марилла, – зарыдала девочка. – Вы же не хотите держать меня здесь… во время пикника? Вы выпустите меня хоть на день? А потом я буду даже с радостью сидеть взаперти столько, сколько вам заблагорассудится. Но на пикник я должна пойти.

– Не пойдёте не только на пикник, но и куда бы то ни было. Конечно, пока не раскаетесь во всём!

– О, Марилла! – простонала Энни.

Но Марилла уже вышла, затворив за собою дверь.

В среду утро было такое яркое и ослепительное, словно «на заказ» для тех, кто собирался на пикник. Вокруг Грин Гейблз пели птицы свои утренние песенки. Белые лилии в саду щедро расточали свой аромат, который уносился с ветром к каждому окну или двери и врывался в дом, окутывая холлы и комнаты, словно фимиам. Берёзки в лощине весело махали ветвями, возвещая о том, что в восточную комнатку грядёт новое утро. Но девочка не показывалась у окна. Когда Марилла поднялась наверх с завтраком, она нашла Энни сидящей очень прямо на кровати, бледную с решительно сжатыми губами и блестящими глазами.

– Марилла, я готова во всём признаться! – твёрдо сказала она.

– А! – Марилла поставила поднос вниз. Опять её метод благополучно сработал. Но этот новый успех имел горький привкус. – Ну что вы поведаете мне, Энни?

– Я взяла аметистовую брошь, – сказала девочка, будто отвечая хорошо заученный урок. – Да, взяла, как вы и предполагали. Но у меня и в мыслях не было этого делать, когда я вошла. Но она выглядела так красиво, Марилла, когда я приколола её к платью, что искушение оказалось слишком велико. Я представляла, какой сильный трепет охватит меня, если я возьму её в Дом Досуга и буду играть в леди Корделию Фитцджеральд! С аметистовой брошкой куда легче было бы представить, что я – леди Корделия. Мы с Дианой делали бусы из ягод рябины, но разве они шли хоть в какое-нибудь сравнение с аметистами? И я взяла эту брошь, но очень надеялась, что верну её на место до вашего возвращения. Не спеша, наслаждаясь своей «добычей», я шла окружным путём. Когда пересекала Озеро Сверкающих вод по мосту, мне захотелось достать брошку, чтобы ещё раз полюбоваться ею. Она так сверкала на солнышке! А когда я наклонилась над водой, – о, нет! – она соскользнула вниз прямо у меня между пальцев… Всплеск, – и над аметистовой брошью навсегда сомкнулись сверкающие воды Озера. Больше мне нечего вам рассказать, Марилла!

Жгучая волна гнева вновь подступила к сердцу Мариллы. Эта девчонка взяла брошь – самое ценное, что было у неё, у Мариллы – и преспокойно утопила её в пруду! А сейчас – и в ус не дует! Сидит себе на постели и вспоминает детали со спокойной совестью. Какое уж там раскаяние!

– Энни, это всё просто ужасно! – заговорила она, стараясь не выходить из себя. – Вы – самый негодный ребёнок из всех, о которых мне когда-либо доводилось слышать.

– Да, полагаю, это так, – немедленно согласилась девочка. – И я знаю, что меня следует наказать. Это – ваша обязанность, Марилла! И, если можно, сделайте это побыстрее! Ведь я собираюсь сегодня на пикник!

– Пикник?! Как же, как же! Никаких пикников для вас сегодня не будет! Это – и есть ваше наказание, Энни Ширли. И оно ещё слишком мягкое, если брать в расчёт то, что вы совершили!

– Не пойти на пикник!.. – Энни мгновенно вскочила на ноги и схватила руку Мариллы. – Но вы же обещали! Нет, нет, Марилла, я должна быть там. Именно поэтому я и «раскололась», так что придумайте что-нибудь другое! О, Марилла, можно я пойду туда?! Ну, пожалуйста!! Там же будет мороженое! Вы знаете, ведь у меня впереди не так уж много шансов попробовать его вновь!

Марилла с каменным лицом отстранила вцепившуюся было в неё Энни.

– Не стану ничего слушать! Вы не пойдёте на пикник, и – точка! Ни единого слова больше!

Девочка поняла, что Мариллу не разжалобить. Она вдруг издала душераздирающий вопль и повалилась на кровать лицом вниз, рыдая и корчась, словно в агонии, от постигшего её страшного разочарования.

– Господи! – вздохнула Марилла, поспешно выходя из комнаты. – Да она и впрямь сумасшедшая! Ни один ребёнок не позволил бы себе подобного поведения! Но если она нормальна, – значит это сущий бесёнок! Ох, боюсь Рейчел с самого начала оказалась права. Но раз уж взялся за гуж, – не говори, что не дюж…

Какое унылое это было утро! Марилла неистово драила крыльцо и отчищала с полки молочными бидонами, когда вся остальная работа уже была переделана. Ни крыльцо, ни полки в этом не нуждались, но Мариллу это мало интересовало. Покончив с ними, она перебралась во двор.

Когда обед был готов, Марилла подошла к лестнице и позвала Энни. Над периллами возникло всё зарёванное лицо девочки с застывшим на нём трагичным выражением.

– Обедать, Энни!

– Марилла, я не хочу никакого обеда! – сказала Энни, всхлипывая, – не могу есть. У меня разбито сердце. Когда-нибудь вы раскаетесь, что разбили мне его, Марилла! Но я вас прощаю. Запомните это, когда придёт час… Но, пожалуйста, не предлагайте мне еду, особенно варёную свинину с овощами. Это такая тривиальная, неромантичная еда, когда у кого-нибудь стресс!

Раздражённая Марилла вернулась в кухню и излила всё, что в ней скопилось, на несчастного Мэтью, который, словно осёл между двух копен сена, то отдавал должное голосу справедливости, то, закрывая глаза на всё, симпатизировал «маленькой затворнице».

– Слушай, Марилла, она, конечно, не должна была брать эту брошь и обманывать, – заметил он, мрачно глядя на свою тарелку, полную «неромантичной» свинины и овощей. Казалось, и он разделял мнение Энни о еде и стрессах. – Но она – такая маленькая и такая интересная. Так что, не кажется ли тебе, что это слишком… э… жёсткая мера – не пускать её на пикник? Она же туда так рвётся! – продолжал он.