Янакуна: роман из жизни индейцев племени кечуа - Хесус Лара

знаку с коней и вытащили Митмаяну на середину двора. Они бросили ее на землю и задрали юбки. Не слезая с седла, ньу Исику высек ее кнутом, которому мог позавидовать любой палач. Она молчала. Ни единый стон не сорвался с ее уст.

- Ну, вставай, — сказал наконец ньу Исику. — Мой кнут отделал тебя на славу.

Вайра продолжала молчать и тогда, когда ей связали за спиной руки, но, когда она увидала, что ее обматы­вают лассо, чтобы прикрепить к седлу, она сказала:

- Не тащите меня. Я пойду.

Занятая приготовлением чичи, Вайра не могла даже на ночь возвращаться домой. Встревоженный Симу кру­жил около асьенды. Хозяин даже решил, что он хочет его обокрасть. Ньу Исику распорядился оставить Митмаяну в кухне на все праздники. Даром что ли она была лучшей кухаркой в округе? Лучше Робусты. В летнюю спальню ее больше не запирали, на сей раз ее не для того привели в асьенду. И все же на сердце у Вайры было неспокойно. Правда, над ней не издевались, как тогда, но праздник уже близко, а Сиса без нее не выучит песен для Санто-Эспириту. Ни мама Катира, ни Симу не смогут ей помочь. Кроме того, нарядная льихлья девочки не довязана, и осталось-то совсем немного — да, видно, не придется дочке пощеголять на празднике в новой накидке.

Сиса очень расстроилась, узнав, что к празднику мать не вернется из асьенды. Вместе с матерью она разучивала старинный танец и песенку для выступления на празднике Санто-Эспириту. Что же теперь будет? А льихлья? Впрочем, льихлью довязала мама Катира, и получилось совсем неплохо. А песенку она разучивала сама, как могла, и ее детский голосок лился, будто звон­кий, чистый ручей. Но настроение Сисы сразу порти­лось, даже слезы выступали у нее на глазах, когда она вспоминала, что петь ей придется одной.

Как-то вечером в канун праздника она вместе с отцом отправилась полюбоваться фейерверком и тут ей в го­лову пришла счастливая мысль.

- Татай, — вкрадчиво проговорила девочка, — а ты не хочешь петь вместе со мной?

- Что ты, доченька, я и понятия не имею, что там поют, — со вздохом ответил Симу.

Ночь была на редкость светлой и ясной. Небо укра­силось яркими звездами. Просьба дочери, ее слезы тро­нули Симу, и он решил танцевать с ней. Он стал тихо напевать полузабытые мелодии, чтобы освежить их в па­мяти. Когда-то он знал их, и в год, когда был вынужден уйти в город, выступал на празднике с Робустой. Ка­кой чудесный был тогда день... А потом, после празд­ника, они возвращались в селение, и он затащил Робусту в пещеру, он не мог совладать с собой...

У часовни вспыхнули огромные кучи хвороста. Пламя ревело, как дикий зверь, и раскаленными языками лизало вечернее небо. Высоко взлетали и гасли среди звезд весе­лые искры. Отовсюду к кострам сходились толпы людей. У входа в часовню мелькали какие-то причудливые тени. Но вот, треща и рассыпаясь на множество разноцвет­ных огоньков, взвилась первая ракета. За ней вдогонку полетели другие, блестящие, с большими пышными хво­стами.

Сиса, широко открыв глаза, любовалась чудесным зрелищем, которое можно увидеть раз в году. Вдруг раздался страшный грохот, взметнулся сноп искр, и среди разбегавшейся во все стороны испуганной толпы запрыгали, с шумом разрываясь и обливая людей холодным огнем, пестрые шутихи. Возникшая было паника скоро улеглась, повсюду раздавался смущенный смех, слышались веселые восклицания. В толкучке Сиса поте­ряла отца и теперь никак не могла его разыскать. Пло­щадь перед часовней кишела людьми. Свет костров пля­сал на лицах, превращая их в фантастические, насме­шливые маски. Праздник в асьенде «Ла Конкордия» славился далеко вокруг, на него сходились индейцы из многих окрестных поместий — на площади яблоку было негде упасть.

Сиса обегала всю площадь от часовни до спуска в ущелье, но отца так и не нашла. Ей стало жутко. В это время раздался новый взрыв, его приветствовали радост­ным смехом и одобрительными возгласами. Из толстых трубок с шипеньем вылетали ракеты и взвивались в небо, оставляя за собой красные, желтые, фиолетовые и синие следы.

Сиса продолжала искать отца. Она пыталась звать его, но вокруг стоял невообразимый шум, и девочка сама себя не слышала. Сиса совсем растерялась и тихо, жа­лобно заплакала. Яростно мыча, брыкаясь и мотая го­ловой, на площадь выскочил бычок, на его рогах рвались петарды. Толпа раздалась. Сиса побежала вместе со всеми и с размаху уткнулась в чей-то большой и мягкий живот. Это была Вайра.

- Глупышка! Ты убьешь меня... — ласково упрек­нула она дочку.

- Я потеряла папу, — едва лепетала Сиса, испу­ганно прижимаясь к матери и заливаясь горькими слезами.

Мать успокоила Сису, вытерла ей глаза, и они по­шли к часовне.

- Он, должно быть, там, — уверенно сказала мать.

И в самом деле, Симу ждал их. Он стоял у часовни и держал за руки обоих мальчиков. Семья обогнула часовню; в кустах у задней стены мать припрятала бога­тое угощение: целую миску еды и бутылку чичи. Еда и чича со стола кхапахкуна! Симу вспомнил далекие вре­мена, когда молоденькая кухарка из богатого дома приносила во флигель кушанья для него и для доброго старого понго.

Они сидели на траве и с аппетитом закусывали. Здесь они были одни. По ту сторону часовни продолжали взрываться шутихи и, пугая людей, носились обезумев­шие бычки, а сюда доносился лишь смутный гул голосов. Симу посмотрел на жену. Даже при слабых отблесках разноцветных огней он заметил, как плохо она выглядит. Она говорила каким-то монотонным равнодушным голо­сом, похвалила маму Катиру за то, что она довязала льихлью, и согласилась с Сисой: никто лучше Симу не сможет спеть и станцевать в паре с ней.

Наступило праздничное утро. Мать все еще была в асьенде, и Сиса с рассвета принялась за работу. Она помогала маме Катире на кухне, потом вымыла братьев в источнике Инкавакхана и одела их, как могла. Скоро все были готовы, чтобы идти на праздник. Сиса наряди­лась в новую юбку, надела шляпу так, как ее носят женщины долины, полюбовалась своими бадановыми ботинками и накинула льихлью, связанную руками ма­тери и мамы Катиры. В праздничном наряде девочка была очаровательна.

Площадь перед часовней наполнилась народом. Яркие льихльи, пышные юбки и полосатые пончо перели­вались на солнце пестрыми красками. На усталых зем­листых лицах, как горный цветок на серых мшистых