Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
– Ты ведь вспомнил меня? – спросил Пакистанец. Глаза у него холодные и серые, как лед на Неве. Редкие глаза для уроженца Востока…
Маргеланец кивнул. Ему было не по себе от того, что его возят, как арестанта или как слепца. Как простого наемника, как вещь, и это после всего, что он и его люди совершили. Ему не понравилось, что Абдувалид остался в Кундузе. В сердце таким способом постучалась любовь. То была другая любовь, любовь-тоска по тому, к кому привык, кто долго находился рядом с ним и любил его. Любил? Любил ли? Да.
– Не сердись, юноша, – посоветовал Пакистанец, ощупав взглядом рельеф лица Абдусалама. Кожа на лице от прикосновения такого взгляда зачесалась.
– Не сердись. Когда ты рассердился, ты проиграл хорошую позицию.
– Я понял свою ошибку, – склонил голову Абдусалам, но не сдержался, зло зыркнул из-под бровей.
Тогда Пакистанец обратился к чернобородому и представил гостя как самого способного из всего помета некоего Абу Керима Панджшери (кто этот Панджшери, Абдусалам понятия не имел). Упомянул учебу в Петербурге и в Стамбуле, а также практику в Пакистане.
Чернобородый выслушал, оценивая молодого человека как товар. А рыжий спросил по-русски:
– В компьютерах шаришь? В сетях? У русских отучился? В шахматы играешь? Как там у русских – Е2–Е4?
Абдусалам даже оборачиваться к Украинцу не стал и ответом его не удостоил. Не по душе ему рыжий. Тогда Пакистанец поправил ворот на рубашке рыжебородого и произнес слова, которые отпечатались в памяти Абдусалама:
– Теперь ты будешь носить имя Абу Салам Кундузи. Тебе открылись врата к дороге, о которой ты мечтал. Вот (Пакистанец указал на Моджахеда) великий воин, один из тех, кто был близок к самому Зие Хану Назари. Его славное имя – Черный Саат. Он будет заботиться о твоей судьбе и поможет стать великим воином.
– А Абу Ичкери, или, проще, Чеченец (он обернулся к рыжебородому), – это инженер будущего. Его оружие – компьютер, – добавил Пакистанец.
– Абу Ичкери? Он же не чеченец, а белорус или украинец, – не сдержался Абдусалам.
Пакистанец улыбнулся улыбкой человека, которому удался фокус, сюрприз. Вот какой смышленый его таджик из Маргелана, вот какой остроглазый. Он не пропадет в России…
– Теперь иди, Кундузи, мои люди повезут тебя дальше. Твой путь предопределен, и по нему тебя уже ведут. А дороги – это твой выбор.
– Мы с братом идем одними дорогами, – набрался дерзости Абдусалам. Он выдержал расплавленный свинец взгляда чернобородого, брызнувший ему в висок.
– Тебе будет дана возможность собрать верных и лучших людей. Если твой брат – один из лучших, возьми его с собой. И не торопи будущего, не буди бодрствующего…
В джипе Абдусалам вспоминал слово за словом весь разговор. Он был воодушевлен, но и сосредоточен. Его везли долго и доставили обратно в лагерь под Кветтой. Ни по пути, ни на границе с Пакистаном их машину ни разу не остановили с проверкой.
Глава 16
Балашов и Буча. Ута Гайст в Буче
Кельн. Начало апреля 2022 года
В ночь на 4 апреля Игорь впал в беспокойное и бессонное состояние. Хотя после возвращения из Берлина он сносно справлялся со сном, крепче обычного. Сну не мешал тот груз размышлений, переживаний и непринятых решений, который оставался в наследство от последнего вояжа в Берлин. Ни одно решение так и не принято. Но когда забот слишком много, организм порой врубает систему решительной защиты – запой, апатию, депрессию. А если повезет, то просто сон. Игорю повезло… И тем острее он ощутил на себе обрушение защиты в ту ночь. Под утро он был разбит и никчемен, как после неудержимой пьянки не по годам. Промаявшись в кровати до позднего часа безо всякой надежды уснуть, Игорь выполз из кровати, хлебнул из-под крана воды, пахнущей мелом, распахнул окно и высунул туда макушку. Он обхватил голову руками и замер в таком положении. Во дворе как раз расцвела вишня, и тонкий аромат ее цветения на миг взбодрил его, распрямил его шею. Игорь сплюнул вниз, поднял глаза… и увидел в доме напротив Хельмута. Тот рассматривал его в подзорную трубу. Игорь махнул рукой соседу, а тот отставил оптику и показал в ответ средний палец. И это не все, мерзавец не поленился распахнуть окно, и до Игоря донесся его скрипучий голос: «Шайсе руссен. Мёрдер»[91]. Выкрикнув такие слова, старик захлопнул окно и задернул штору. Хрустнула старая деревянная рама. Игорь отскочил от окна, словно его в нос ужалил шершень. Ужасное подозрение… Случилось то самое? Балашов бросился к телевизору. Да, случилось. N-TV, Euronews, N24, Welt, ZDF, WDR – все программы, на которые он лихорадочно переключал прибор, показывали и рассказывали одно и то же. Исключение составил только музыкальный канал MTV. Там по-прежнему извивались в туземных танцах голые девицы в огромных кепках и бритые мулаты в шляпах и платках.
Дорога. Улица населенного пункта. Бордюры, выкрашенные в белое и в желтое. Трупы гражданских, валяющиеся повсюду – на обочине, посреди дороги, возле домов. Дома крепкие. Холодно. На трупах ватники, шапки, теплая обувь. Их снимают фоторепортеры. Лица местных жителей. Они поражены, растеряны увиденным, пережитым. Они пережили такое, чего не могли себе представить. Как американцы, впервые узнавшие про холокост в нацистских концлагерях. Убитых на улице лежит много, они словно разбросаны огромной рукой сеятеля смерти, как камушки с ладони… Их убили русские солдаты. Русские солдаты их расстреливали прямо на улице, когда убегали из городка от украинской армии, которая перешла в наступление и села им на пятки. На плечи. Русские бежали в страхе и мстили местным жителям. Местные жители ждали прихода украинских освободителей. Ждали своих. За это их, несчастных, убивали русские солдаты. Звери. Варвары. Нацисты. Преступники. Их необходимо судить. Их начальников судить международным трибуналом, который неизбежен и беспощаден к нелюдям. Путина и Шойгу судить. Судить. Судить. Женщины, дети, старики – жертвы русских военных. Их преступление бесспорно и ужасно…
Так звучит заявление канцлера Шольца. Он требует… Шольц требует… Бесспорно. Судить. Варвары. Городок – Буча, под Киевом. Киев, Буча. Бутч. Бутч – мясник… Это по-английски, по-американски.
Балашов
